Ей тоже медаль дали

У нас в Сосновке Клавку Демидову, когда она с фронта вернулась, звали ППЖ. Походно-полевая жена, значит. Это в сорок шестом.

А всё почему? Вернулась она с медалью «За боевые заслуги» и с дочкой на руках, годовалой. А мужа нет. И не было. Где ребёнка взяла — молчит. Ну и решили бабы: нагуляла. На фронте с офицерами. Мужики-то воевали, а она там развлекалась.

Особенно Мотя Ракитина старалась. У Моти муж, Пётр, ещё не вернулся, в госпитале лежал. И Мотя у колодца каждое утро:

— Мы тут на коровах пахали, детей пухлых хоронили, а она с полковниками в блиндажах. Медаль ей дали! За что, интересно? Знаем, за что таким медали дают.

Клавка молчала. Работала на ферме. Дочку растила.

***

А в сентябре сорок шестого вернулся Мотин Пётр. Из госпиталя. Без обеих ног, по колено. И с раной в животе, которая не заживала. Гноилась.

Мотя его привезла с вокзала на телеге, затащила в избу. И растерялась. Не знала, что делать. Рана воняла, Пётр кричал по ночам, бинты кончились через неделю. Фельдшера в Сосновке не было, в район возить — двадцать вёрст.

Мотя ходила по деревне серая. Не спала. Пётр таял.

А однажды ночью Мотя прибежала к колодцу и стала звать: люди, помогите, он помирает. Никто не вышел. Ночь.

Вышла Клавка.

***

Она вошла в Мотину избу с узелком. Подошла к Петру. Посмотрела на рану. Понюхала. Сказала Моте:

— Воду кипяти. Много. И простыни неси, какие есть. Рви на полосы. И самогон, если есть.

Мотя стояла столбом.

— Ты… ты умеешь?

— Я три года в медсанбате, — сказала Клавка. — Санинструктором. Я таких, как твой Петя, с поля вынесла сто двадцать семь человек. Кипяти.

Она промыла рану самогоном, вычистила гной, перевязала. Пётр орал так, что слышно было на всю деревню. Клавка держала его, говорила ему что-то тихо, по-фронтовому, и он затих.

До утра она сидела у кровати.

Утром сказала Моте:

— Каждый день буду приходить. Перевязывать. Ты смотри и учись.

***

Клавка ходила к Ракитиным два месяца. Каждый вечер после фермы. Рана затянулась. Пётр стал садиться, потом пересаживаться на табуретку с колёсиками, которую ему сколотил сосед.

Мотя смотрела, как Клавка работает, и молчала. А однажды, когда Клавка мыла руки, Мотя спросила:

— Клава. А дочка-то у тебя чья?

Клавка вытерла руки. Помолчала.

— Это не моя дочка, — сказала она. — Это санинструктора Вали Кравцовой. Мы с ней вместе в медсанбате были. Она родила в сорок пятом, в апреле, под Кёнигсбергом. А через неделю её убило. Осколком. Отец ребёнка тоже погиб, раньше. Никого у девчонки не было. Я взяла.

Мотя опустилась на лавку.

— А медаль?

— А медаль — за раненых. Сто двадцать семь человек, я тебе говорила.

***

На следующий день Мотя Ракитина стояла у колодца, как всегда. И когда подошли бабы, она сказала им. Всё. Про медсанбат, про Валю Кравцову, про сто двадцать семь человек. И сказала, что если кто ещё раз назовёт Клавку ППЖ — будет иметь дело с ней, с Мотей. А Мотю в Сосновке побаивались.

Клавку больше так не называли. А Пётр Ракитин, когда девятого мая сорок седьмого пошёл, точнее, поехал на своей табуретке к обелиску, взял с собой Клавку. И сказал председателю, чтобы её поставили рядом с фронтовиками. Её и поставили. С медалью.