Вода пошла на седьмом венце

Летом сорок шестого в Глуховке пересох общий колодец, и вся нижняя улица, двадцать два двора, стала носить воду с реки за полтора километра, коромыслами, по жаре, по два ходки утром и две вечером, а река тоже мелела, и к августу вода в ней стала зелёной и тёплой, и дети начали маяться животами.

Новый колодец копать было некому. Колодезник на всю округу был один — Тимофей Ракитин, — и он не вернулся с войны. Остался после него сын, двенадцати лет, и дочь, Нюра, семнадцати. Нюра с десяти лет ходила за отцом по всем деревням: таскала вёдра с землёй, держала верёвку, подавала инструмент. И видела, как он ищет воду: срезает ивовую рогульку, ходит с ней по двору медленно, долго, а потом останавливается там, где рогулька в руках вздрогнет, и говорит: тут.

Когда бабы на нижней улице совсем измучились, Нюра пришла в правление и сказала председателю Лыкову, что выкопает колодец сама.

Председатель засмеялся. Потом перестал смеяться, когда понял, что она не шутит.

— Нюра, ты в своём уме? Девка в колодец не лазит. И копать нельзя бабе — вода не пойдёт. Это все знают.

Это и правда все знали. Старики говорили: колодец, выкопанный бабой, будет сухой или вода в нём испортится. Бабы у колодезного сруба не стояли, бабам туда даже заглядывать не давали, когда копали.

Нюра выслушала. Потом сказала, что если вода не пойдёт, она будет носить её с реки всем двадцати двум дворам сама до самой зимы. И ушла.

На следующее утро она взяла отцовскую рогульку, которую мать хранила за божницей, и пошла по нижней улице. Ходила медленно, всё утро, и за ней ходили мальчишки и смеялись. Возле дома вдовы Пелагеи Соколовой, у самого угла её огорода, рогулька в руках у Нюры вздрогнула и пошла вниз. Нюра постояла. Сделала шаг вправо — рогулька поднялась. Шаг обратно — опять вниз.

— Тут, — сказала Нюра.

Пелагея Соколова, у которой муж и двое сыновей остались под Ржевом, вышла из калитки, посмотрела на Нюру долго и сказала:

— Копай, девка. На моей земле — копай.

***

Копали втроём. Нюра, её брат Митька и Пелагея. Нюра внизу, с короткой лопатой, а Митька с Пелагеей наверху, на воротке, поднимали бадью с землёй. Через три дня Нюра ушла в землю с головой. Через неделю — на четыре метра. Мужики с правления ходили мимо и качали головой. Бабы сначала не подходили, потом стали приносить Нюре молоко и хлеб: опускали на верёвке в бадье.

Сруб рубил дед Евсей, восьмидесяти лет, единственный на нижней улице мужик, который ещё держал топор. Он долго ворчал, что не для того жизнь прожил, чтобы для девки сруб тесать, но тесал.

Нюра опускала венец за венцом, подкапывая под ними землю, и сруб уходил вниз ровно, как учил отец. На шестом венце пошла глина, мокрая, синяя. Нюра крикнула наверх, что глина. Наверху замолчали. На седьмом венце, на восьмой день, под лопатой зашипело, и из стенки ударила тонкая струйка, холодная, как лёд. Потом вторая. Потом вода пошла снизу, через песок, и через минуту Нюра стояла в ней по щиколотку.

Она вылезла наверх по верёвке, вся синяя от глины, с мокрыми ногами, и молчала. Пелагея опустила вниз ведро на цепи и подняла его полным. Вода была прозрачная. Пелагея зачерпнула ковшом, отпила, и у неё по лицу потекли слёзы.

К вечеру у нового колодца стояла вся нижняя улица. Пили по очереди. Дети, бабы, старики. Председатель Лыков пришёл последним. Отпил. Вытер рот рукавом. Посмотрел на Нюру.

— Ну, — сказал он. — Вода не порченая.

***

За следующие пять лет Нюра Ракитина выкопала одиннадцать колодцев в трёх районах. Звали её уже не девкой, а Анной Тимофеевной. А колодец у Пелагеиного огорода на нижней улице в Глуховке так до сих пор и зовут — Нюрин.