Батя довёз на раме

Отец меня стыдился. Это я понял лет в десять и больше уже не сомневался.

В пятьдесят третьем, мне было девять, я переболел полиомиелитом. Левая нога высохла и стала короче на четыре сантиметра. Ходил я с палкой, переваливаясь, и деревенские пацаны звали меня Хромым Колькой, а то и просто Колченогим. Отец мой, Алексей Гуляев, был первый тракторист в колхозе, здоровый, как бык, и смотреть на меня ему было тяжело. Я это видел.

Футбол мне был заказан, рыбалка далеко, на покос не возьмёшь. А в одиннадцать лет меня научил играть в шахматы Илья Маркович, колхозный счетовод. У него была старая доска с отбитым углом и фигуры, у которых вместо одной ладьи была катушка из-под ниток.

Я пропадал у него каждый вечер. Читал его книжки с партиями, разыгрывал их на доске, ночью закрывал глаза и видел позиции.

Отцу это не нравилось.

— Мужик должен руками работать, — говорил он. — А это барская игра. Бабья. Сидишь, пешки двигаешь.

Однажды он пришёл с поля злой, увидел меня с доской, которую мне Илья Маркович дал на дом, вырвал её и бросил в печь. Фигуры рассыпались по полу. Я собрал их и молчал. А он ушёл во двор и долго курил.

***

Летом пятьдесят шестого в районной газете напечатали: в воскресенье в Доме культуры райцентра гроссмейстер из Москвы даёт сеанс одновременной игры на тридцати досках. Записываться заранее.

Илья Маркович записал меня по телефону из правления.

До райцентра было двадцать пять километров. Автобус ходил по средам. Лошадь отец не дал.

— Нечего. Опозоришься только.

В воскресенье я встал в четыре утра, взял палку, кусок хлеба и пошёл. Я думал, что за шесть часов дойду. На четвёртом километре нога начала гореть. На шестом я сел у обочины. Понял, что не дойду.

И тут сзади задребезжал велосипед.

Отец остановился рядом. Он был злой, весь мокрый, видно, гнал. Долго смотрел на меня. Потом сказал:

— Садись на раму.

Я сел. Он повесил мою палку на руль, оттолкнулся и поехал.

Двадцать километров он вёз меня на раме. По жаре, по пыли, в гору и под гору. Ни слова не сказал. Только дышал тяжело над моим ухом. Я сидел, вцепившись в руль, и боялся пошевелиться.

К Дому культуры мы приехали без десяти двенадцать.

***

Гроссмейстер был невысокий, лысоватый, в сером костюме. Он ходил вдоль столов по кругу и делал ход за ходом, почти не останавливаясь. Против него сидели мужики, учителя, студенты. Я был самый маленький.

Отец стоял у стены и смотрел.

Через час гроссмейстер выиграл у первых пятерых. Через два — у пятнадцати. У меня он задерживался всё дольше. На третьем часу остановился, долго смотрел на доску, потом на меня.

— Ничья? — спросил он.

Я посмотрел на Илью Марковича, который сидел через три стола. Тот кивнул еле-еле.

— Ничья, — сказал я.

Гроссмейстер пожал мне руку. Это была единственная ничья за весь сеанс, остальные двадцать девять он выиграл. Он взял мой бланк с записью партии и расписался на нём.

Когда мы выходили, к отцу подошёл какой-то мужик из райцентра:

— Твой, что ли, малец?

Отец сказал:

— Мой.

Громко сказал. На весь коридор.

***

Обратно он вёз меня так же, на раме. Только останавливался каждые пять километров, чтоб я ногу размял.

А через две недели я пришёл домой и увидел на столе доску. Новую. Из берёзы, клетки выжжены паяльником, ровно-ровно. Рядом — коробка с фигурами, вырезанными ножом. Кривоватые, конь больше на собаку похож. Но все тридцать две.

Отец сидел у окна и делал вид, что читает газету.

На этой доске я потом выиграл первенство области. Она и сейчас у меня. Конь всё так же похож на собаку.