Внук у меня чёрненький

Это я вам про деда Матвея Лаптева расскажу. У нас в Сосновке его все помнят.

Летом пятьдесят седьмого в Москве был Всемирный фестиваль молодёжи. Внучка деда Матвея, Нюра, восемнадцати лет, работала там на кухне в общежитии — её туда от района отправили, как лучшую повариху-комсомолку. Вернулась в августе. Весёлая. Ничего не рассказывала.

А в апреле пятьдесят восьмого родила. Мальчика. Смуглого, курчавого, с большими тёмными глазами. Чёрненького.

Отец — студент из Ганы. Нюра его больше не видела. Он уехал через две недели после фестиваля. Писал ей два раза. Потом перестал.

***

Сосновка встала на дыбы.

Бабы у колодца крестились. Мужики хмыкали. Мальчишки бегали к Лаптевым под окна поглядеть на «негритёнка». Свекровь Нюриной матери, бабка Анисья, сказала на всю улицу: позор. В подоле принесла, да ещё и чёрного. Лучше б в детдом сдали.

Нюра из дома не выходила. Плакала над ребёнком.

Отец её, Пётр, Матвеев сын, не разговаривал с ней. Мать её плакала. В правлении колхоза уже шептались: Нюрку из комсомола исключить, с кухни снять.

***

Дед Матвей жил отдельно. Ему было семьдесят. Фронтовик Гражданской и Отечественной. Он пришёл к Лаптевым через неделю после родов. Сел у люльки. Долго смотрел на правнука.

Мальчик смотрел на него тоже. Чёрными глазами.

— Как звать? — спросил дед.

— Не придумала ещё, — сказала Нюра.

Дед помолчал. Потом взял мальчика на руки. Неловко, как держат мужики.

— Будет Иваном, — сказал он. — Как мой отец. Иван Петрович Лаптев.

Нюра заплакала. Пётр, её отец, стоял в дверях и молчал.

***

А в воскресенье дед Матвей сделал то, о чём потом в Сосновке говорили двадцать лет.

Он взял правнука на руки. Завернул в одеяло. Надел свой пиджак с орденами — Красная Звезда, «За отвагу», две «За боевые заслуги». И пошёл по деревне.

Медленно. Через всю Сосновку. Мимо колодца, где стояли бабы. Мимо правления, где курили мужики. Мимо магазина.

Шёл и не прятал. Нёс ребёнка так, чтобы было видно лицо.

У колодца бабка Анисья открыла рот.

Дед Матвей остановился напротив неё.

— Анисья. Ты что-то сказать хочешь?

— Матвей… Он же… чёрный…

— Чёрный, — согласился дед. — А глаза — Лаптевские. Ты посмотри. И подбородок — мой. А кровь, Анисья, у всех красная. Я в Гражданскую с китайцами в одном окопе лежал. И с латышами. И с татарами. Кровь у всех одного цвета. Он — мой правнук. Иван Лаптев. Кто ещё раз скажет про него худое слово — будет со мной говорить. А я старый. Мне терять нечего.

***

Он пошёл дальше. К правлению. Председатель вышел на крыльцо.

— Фёдор, — сказал дед. — Нюрку из комсомола исключать собрались?

Председатель замялся.

— Матвей Иванович, так ведь…

— Исключите — я свой партбилет на стол положу. Я в партии с девятнадцатого. Посмотрим, кого райком больше пожалеет.

Нюру не исключили.

***

Ивана Лаптева дразнили в школе. Негром, шоколадкой, головешкой. Он дрался. Дед Матвей учил его драться — до самой своей смерти в шестьдесят шестом.

Иван вырос. Отслужил в армии — в десантных войсках. Окончил сельхозинститут. Стал председателем колхоза в Сосновке. В восемьдесят первом. Двадцать лет.

На стене в его кабинете висела фотография. Старик с орденами на пиджаке держит на руках смуглого младенца. Посреди деревенской улицы. Бабы у колодца на заднем плане отворачиваются.