Внучку из лагеря забрала

В марте сорок девятого Анне Гусевой, шестидесяти двух лет, пришло письмо из Карагандинского лагеря. От дочери. Дочь её, Лида, учительница, была арестована в сорок седьмом за то, что в учительской сказала: «В колхозе нашем люди хуже, чем при царе, живут». Ей дали восемь лет. Анна это знала. Не знала другого. В письме было написано: «Мама, у меня родилась дочка. В лагере. В январе. Назвала Анной, как тебя. Её отберут у меня, когда ей исполнится два года, и отправят в детдом. Я не знаю, в какой. Я тебя прошу, мама. Забери её. Пока не отправили. Может, разрешат. Тут бывало, что разрешали родне».

Анна прочитала письмо несколько раз. Потом положила его в Библию. И стала собираться.

До Караганды от её деревни в Кировской области было три тысячи километров.

***

Деньги на дорогу она собирала два месяца. Продала корову. Продала швейную машинку. Продала свой единственный выходной платок. Соседи дали кто сколько. Председатель сельсовета дал справку: Гусева А. И., колхозница, мать заключённой, следует для получения на воспитание ребёнка дочери. Без этой справки никуда бы не пустили.

Ехала она шесть суток. Общий вагон, пересадки в Свердловске и Петропавловске. Ела хлеб с салом, пила кипяток на станциях.

В Караганде она пошла в управление лагеря. Её не пустили. Сказали: пишите заявление, рассмотрят через месяц. Она написала. Сняла угол у старухи-казашки на окраине и стала ждать.

***

Через месяц её вызвали. Сказали: ребёнок заключённой Гусевой находится в доме ребёнка при лагерном отделении в посёлке Долинка. Передача ребёнка родственникам возможна только с разрешения начальника лагеря. Начальник в отъезде.

Анна поехала в Долинку. Сорок километров. На попутке.

Дом ребёнка стоял за колючей проволокой. Отдельный барак. Анна стояла у проволоки и смотрела. Во дворе нянечки из заключённых выводили на прогулку малышей. Человек тридцать. Они шли гуськом, держась за верёвку. Все одинаковые, в серых платьицах, стриженые.

Анна не знала, какая из них её внучка. Она никогда её не видела.

Она стояла у проволоки до вечера.

***

Начальник лагеря вернулся через неделю. Анна сидела у его кабинета три дня. На третий он её принял.

Он был немолодой, в очках, с усталым лицом. Посмотрел её бумаги. Справку из сельсовета. Письмо дочери. Потом спросил, сколько ей лет и на что она собирается растить ребёнка.

Анна сказала: шестьдесят два. Корову продала, чтобы доехать. Но дом есть, огород, руки есть. Подниму.

Начальник долго молчал. Потом сказал: таких, как вы, — одна из ста. Остальные не едут. Пишут и ждут. Или не пишут совсем.

И подписал.

***

Внучку ей вынесли в комнату свиданий. Девочку полутора лет. Худенькую, в сером платье. Стриженую. Девочка посмотрела на Анну и заплакала. Она не знала её. Она никого не знала, кроме нянек.

Анна взяла её на руки. Внучка вырывалась. Анна не отпускала. Прижимала к себе и тихо пела. Ту песню, что пела Лиде, когда та была маленькой.

Через полчаса девочка затихла. Уснула у неё на плече.

***

Им разрешили одно свидание с Лидой. Пять минут. В той же комнате, через стол.

Лида увидела мать с дочерью на руках. Не смогла ничего сказать. Только смотрела. Протянула руку. Охранник не разрешил касаться.

Лида сказала:

— Мама. Ты приехала.

— Приехала, — сказала Анна.

— Как ты доехала?

— Доехала.

Охранник сказал: время.

***

Анна привезла внучку в деревню в июле. Внучка звала её «баба» через месяц. А через год — «мама». Анна не поправляла.

Лида вышла в пятьдесят четвёртом, по амнистии. Приехала. Анна вывела к ней на крыльцо пятилетнюю девочку.

— Аня, — сказала она. — Это твоя мама. Настоящая.

Девочка посмотрела на Лиду. Потом на бабушку. Потом подошла к Лиде. Медленно. И взяла её за руку.

Анна Ивановна Гусева, внучка, выросла и стала врачом-педиатром. Работала в доме ребёнка. В обычном. Сорок лет.