Пошла к коменданту

Шестнадцатилетнего Мишу Гуркина немцы взяли в ноябре сорок второго на краю деревни Лозовка, у моста через Ипуть, с пачкой листовок за пазухой. Листовки ему дали партизаны, чтобы он разбросал их на станции, и он нёс их в мешке из-под картошки, и полицай Ерохин, который стоял у моста, ощупал мешок и нашёл. Мишу увели в комендатуру, в бывшую школу. Вечером по деревне пошло: завтра повесят. На площади, как в прошлом месяце повесили двоих из Заречья.

Мать его, Анна Гуркина, вдова, узнала от соседки, когда доила корову. Она поставила подойник на землю. Постояла. Потом пошла в избу, открыла сундук и достала со дна узелок.

В узелке было всё, что у Гуркиных было ценного за всю жизнь: серебряный оклад от иконы, который её свекровь прятала с двадцатых годов, когда закрывали церкви; две золотые серёжки, свадебные, её мамины; серебряные часы мужа, убитого в сорок первом; и николаевская золотая десятирублёвка, которую дед зашил в подкладку ещё при царе и которую берегли «на самый чёрный день».

Анна завязала узелок, надела чистый платок и пошла в комендатуру.

***

Часовой не пустил её. Она стояла у крыльца школы час. Потом вышел полицай Ерохин, тот самый, и спросил, чего надо. Анна сказала, что к коменданту. Ерохин засмеялся и сказал, что комендант с бабами не разговаривает, иди домой, мать, завтра на площади попрощаешься.

Анна не ушла. Она села на ступеньку крыльца и сидела до темноты. Шёл мокрый снег. Часовые сменились дважды.

В темноте на крыльцо вышел комендант. Немолодой, в очках, с портфелем. Он остановился, увидел женщину на ступеньках, спросил что-то по-немецки у часового. Часовой ответил.

Анна встала. Развязала узелок. Протянула на ладонях.

Переводчик, тощий, из местных, вышел следом. Комендант долго смотрел на то, что лежало у неё в руках. Потом спросил через переводчика, чья она мать. Анна сказала. Потом спросил, понимает ли она, что её сын — бандит, что у него нашли пропаганду и что за это по закону военного времени расстрел. Анна сказала, что понимает. Что ему шестнадцать. Что он у неё последний. Что муж убит, старший сын убит, дочь умерла от тифа в прошлую зиму.

Что больше у неё никого нет. И что она отдаёт всё, что у неё есть, а если этого мало — пусть берут её вместо него.

Переводчик переводил медленно, запинаясь. Комендант слушал, не глядя на неё, глядя на золотую монету у неё на ладони.

Потом взял монету. Повертел. Положил обратно ей на ладонь. И сказал что-то переводчику коротко.

— Господин комендант говорит: уходите домой, — сказал переводчик. — И золото своё уберите.

***

Анна шла домой и не знала, что это значит. Ночь она не спала, сидела у окна.

Утром на площади никого не повесили.

Мишу выпустили через три дня, ночью, через заднюю дверь школы. Его привёл к Анниной избе тот самый переводчик. Миша был избит, с распухшим лицом, но живой. Переводчик сказал Анне на крыльце шёпотом, что господин комендант велел оформить парня как случайно задержанного, листовки якобы найдены на дороге, а парень их подобрал на растопку.

И что у господина коменданта, переводчик слышал это от денщика, в Германии сын шестнадцати лет, и что он писал жене письмо всю ту ночь.

Анна дала переводчику часы мужа. Он не взял.

***

Мишу она в ту же неделю отвела в лес, к партизанам. Он воевал до сорок четвёртого, потом в армии до Берлина.

Коменданта, как узнали после войны, перевели в другой район в начале сорок третьего, а в сорок четвёртом он погиб под Бобруйском.

Узелок с окладом, серёжками и монетой Анна хранила до самой смерти. А Михаил Гуркин, уже стариком, в девяносто первом году, разыскал через Красный Крест семью того коменданта в Германии. Написал письмо его сыну. Сын ответил: отец в письме сорок второго года писал матери, что видел русскую мать на ступеньках и не смог. Письмо сохранилось. Сын прислал копию.