Букварь на семерых

В сорок четвёртом году в деревне Орлово школы не было. Здание сгорело при отступлении, учителя ушли на фронт, и семеро детей школьного возраста бегали по улицам и дрались.

Анна Семёновна появилась в декабре. Приехала на санях из райцентра, в потёртом пальто, с чемоданом и стопкой бумаги. Жить её определили к вдове Агафье. В сельсовете фамилию записали осторожно: Лисицына, поселенка. Это означало ссыльную, жену «врага народа». Муж, преподаватель университета, был арестован в тридцать седьмом.

Деревня отнеслась к ней настороженно. Председатель колхоза Семён Игнатьевич смотрел на неё, как смотрят на подозрительный предмет: вроде и нужна, а лучше бы не трогать.

У Анны Семёновны была единственная книга, довоенный букварь, зачитанный до дыр. Она нашла на печи у Агафьи ободранный стол и собрала в избе семерых детей. Каждому выдала карандашный огрызок и листок из старой конторской книги. Читали по очереди, по слову, передавая букварь из рук в руки, как драгоценность.

— Ма… ма… мыла… раму, — читал Колька Рыжий, водя пальцем.

— Громче, — говорила Анна Семёновна.

Занимались каждый день, с девяти до часу. К весне первоклассники читали по складам, а Дуся Лаптева, которая раньше не знала ни одной буквы, написала письмо отцу на фронт.

Но в апреле в избу пришёл председатель. Сам, один, с папкой под мышкой.

— Анна Семёновна, — сказал он тяжело. — Вам запрещено заниматься воспитательной деятельностью. Поселенцам не положено. Из района пришла бумага: проверить, чему вы детей учите.

Дети замерли. Анна Семёновна встала.

— Я учу их читать, Семён Игнатьевич. Больше ничему.

— Это вы так говорите. А бумага говорит: контрреволюционная пропаганда. — Он помолчал. — Я должен написать донос. Или закрыть школу.

Она смотрела на него прямо.

— Пишите.

Он стоял, перекатывая папку. Потом вдруг сказал, глядя не на неё, а на детей:

— У меня, между прочим, сын тоже читать не умеет. Восемь лет. Миша.

Он вышел. Через час вернулся, ведя за руку мальчишку с чёрным от копоти лицом. Поставил перед столом.

— Принимайте.

— Семён Игнатьевич…

— Я бумагу пока потерял, — сказал он глухо. — Недели две искать буду.

Он искал её до самого лета. А осенью председатель распорядился: в колхозной конторе освободили комнату под школу, привезли парты из райцентра, а Анне Семёновне выдали паёк как учителю. Донос так и не был написан. В районе решили, что школа в Орлове началась сама.

Анна Семёновна проработала там до пятьдесят шестого, пока мужа не реабилитировали. Уехала в город. На прощание ей подарили букварь, переплетённый заново в красную ткань. Тот самый, зачитанный. Все эти годы его хранили в школе, в шкафу, под стеклом.