Тёща молилась за меня

Меня выгнали из МТС в марте пятьдесят третьего. Не за работу. Я был лучший механик в районе. Выгнали, потому что в отделе кадров кто-то наконец прочитал мою анкету. Отец — арестован в тридцать седьмом. Враг народа. Сын врага народа не может обслуживать колхозную технику. Это решил какой-то новый начальник.

Мне было тридцать. Жене, Нюре, двадцать шесть. Двое детей. Жили мы у тёщи, Анны Ивановны, в её доме.

С тёщей у меня было как у всех. Вежливо. Холодно. Она меня называла Сергей Петрович, я её — Анна Ивановна. За восемь лет — ни одного тёплого слова. Я знал, что она была против. Нюра мне сама говорила: мама сказала, не ходи за сына врага, жизнь сломает. Нюра пошла.

***

Работы я не нашёл. Месяц ходил по району. Везде одно: анкета. В колхозе разнорабочим не взяли. На лесопилке не взяли.

Дома я старался не показываться. Уходил утром, приходил ночью.

Нюра терпела. Потом стала говорить. Сначала тихо. Потом громче.

— Серёжа, мы на мамину пенсию живём. И на мою зарплату. Ты хоть что-нибудь можешь?

Я не мог ничего.

***

В апреле я пришёл домой поздно, за полночь. Не хотел, чтобы видели. Обошёл дом с огорода. В окне у тёщи горела лампада.

Я хотел пройти тихо. И услышал голоса.

— Мам, я не могу больше, — говорила Нюра. — Он дома не бывает. Он, может, и не ищет. Может, пьёт где. Может, мама, ты права была. Не надо было мне за него.

Я остановился. Прислонился к стене.

И тут я услышал, как тёща ударила ладонью по столу. За восемь лет — первый раз.

— Не смей. Не смей так про мужа. Он у тебя за отца отвечает, которого и не помнит. Его в шесть лет без отца оставили. И теперь опять. Ты что обещала? В горе и в радости. Где ты его поддерживаешь? Сама в горе — так к матери, а он один по району ходит, как волк.

Нюра заплакала. Ушла.

***

Я стоял под окном. Потом увидел, как тёща подошла к божнице. Встала на колени. Перекрестилась.

— Господи, — сказала она тихо. — Помоги ему. Серёже. Не дай ему сломаться. Он хороший. Он ни в чём не виноват. Ни он, ни отец его, наверное. Помоги, Господи, сыночку моему.

Сыночку моему.

Я сел на землю под окном. Мне было тридцать лет. Мать моя умерла в лагере в сорок втором. За меня никто никогда не молился. Никто.

***

Утром я вышел к завтраку. Тёща ставила на стол самовар. Я подошёл к ней. Взял у неё из рук самовар. Поставил.

— Доброе утро, мама, — сказал я.

Она замерла. Посмотрела на меня. Потом медленно вытерла руки о фартук.

— Доброе утро, Серёжа.

Нюра сидела за столом и смотрела на нас. Не понимала.

***

Через месяц, в мае, по радио сказали про амнистию. Ещё через месяц в МТС сменился начальник. Меня взяли обратно.

А в пятьдесят шестом пришла бумага: отец реабилитирован. Посмертно.

Анна Ивановна прожила с нами до семьдесят восьмого. Я звал её мамой двадцать пять лет. На её похоронах я нёс гроб первым, впереди.