Угнанная

Галя Березина вернулась в Ольховку в сентябре сорок пятого. Ей было девятнадцать. В сорок втором немцы угнали её в Германию, с эшелоном девчат из трёх деревень. Три года она работала на ферме у бауэра под Магдебургом. Потом пришли наши. Потом проверочный лагерь. Потом домой.

Мать, Анна Степановна, увидела её у калитки и не узнала. Потом узнала. Обняла. И первое, что сказала, было:

— Только ты, Галя, никому не говори, где была.

Галя посмотрела на неё.

— Мама, все знают, где я была.

Все и знали.

***

Первой встретила Галю у колодца соседка Матрёна. У Матрёны двое сыновей полегли под Смоленском.

— Явилась. Пока наши кровь лили, ты немцам молоко доила.

— Меня силой увезли, тётя Матрёна. Вы ж сами видели.

— Видели. А другие-то не вернулись. Значит, ты там хорошо жила. Подстилка немецкая.

Галя поставила ведро и ушла без воды.

На работу её в колхоз не брали. Председатель, Синицын, разводил руками: из района пришло указание, репатриантов на ответственные участки не ставить. А у нас что ни участок — ответственный.

Парни, с которыми она до войны ходила на вечёрки, отворачивались. Девки шептались. Мальчишки кидали в окно комья земли.

Анна Степановна молчала. Ей самой было стыдно. Она ходила по деревне, опустив голову, и на расспросы отвечала: работает Галя, по дому.

Галя не выходила из дома неделю. Потом месяц.

***

В ноябре, ночью, Анна Степановна проснулась от того, что Галя плачет в сенях. Тихо, в рукав. Анна вышла.

Галя сидела на сундуке, а в руках у неё был кусок серой ткани с нашитым синим квадратом и белыми буквами OST.

— Это что?

— Это мы носили. На груди. Чтоб все видели, кто мы. Я его сохранила. Сама не знаю зачем.

И Галя рассказала. Впервые. Про то, как их везли в телячьем вагоне шесть суток. Про то, как бауэр бил её плёткой за разбитое ведро. Про то, как она спала на соломе в хлеву вместе с коровами. Про то, как её подружка Тоня из Заречья умерла от тифа в сорок третьем, и её закопали у забора без креста. И про то, как Галя три года каждый вечер, ложась спать, говорила: мама, я вернусь. Мама, я вернусь.

Анна Степановна слушала до утра.

***

А утром она пошла к колодцу. Там, как всегда, стояли бабы, и Матрёна среди них.

Анна поставила ведро и сказала громко:

— Матрёна. Ты мою Галю подстилкой назвала.

Матрёна поджала губы.

— А что, не так?

Анна достала из кармана серый лоскут с буквами и развернула перед всеми.

— Вот что она на груди носила. Три года. Её бауэр плёткой бил. Её подружку Тоню из Заречья у забора закопали, как собаку. А она каждый вечер говорила: мама, я вернусь. И вернулась. Я её стыдилась, бабы. Я сама. Родная мать. Месяц стыдилась. Больше не буду.

Бабы молчали. Потом Матрёна отвернулась и пошла с колодца, не набрав воды.

***

Через неделю Анна Степановна сама пошла к председателю Синицыну. Сидела у него в правлении три часа. Что она говорила — неизвестно. Но в декабре Галю взяли на ферму дояркой.

А весной, в апреле, к Березиным пришла Матрёна. Принесла кринку молока. Постояла на пороге и сказала Гале:

— Ты Тоню-то, говоришь, у забора… А крест поставили потом?

— Не знаю, тётя Матрёна.

Матрёна кивнула и ушла. А на Радоницу, Галя видела, Матрёна поставила на кладбище, рядом со своими сыновьями, маленький деревянный крест. Безымянный. Только сверху вырезано: «Тоне. Из Заречья».