Заика поёт

Вася Копылов был заикой. Не лёгким, а настоящим: на первом слове застревал так, что лицо краснело, а слова не шли. Мы звали его Бе-бе-бека. Не со зла, просто деревенские дети всегда зовут по самому заметному.

Я сидел с ним за одной партой с первого класса и знал про него то, чего не знал никто: когда Вася пел, он не заикался. Ни разу. Дома, во дворе, на сеновале, где думал, что его никто не слышит, он пел чисто, высоко, как дрозд. Мать его, тётя Клава, пела в церковном хоре, пока церковь не закрыли, и научила его всему, что знала.

В пятьдесят восьмом к нам в колхоз приехала агитбригада из района: артисты, баянист, концерт в клубе. Для самодеятельности объявили выступление местных. Учительница пения, Любовь Николаевна, записывала желающих. Я записал Васю. Он не знал.

— Ты с ума сошёл, — сказал он мне на следующий день, когда узнал. — Я не-не-не-не…

— Ты петь будешь. Не говорить.

В субботу в клубе было полно людей: взрослые на скамьях, дети на подоконниках. Номера шли по порядку: частушки, хор, баян. Когда объявили «Василий Копылов, песня», по залу прошёл шепоток. Кто-то хихикнул: «Бека-то?»

Вася вышел на сцену. Белый как бумага. Постоял. Баянист заиграл вступление. И Вася открыл рот.

«Ой, мороз, мороз, не морозь меня».

Голос был не детский, не ломкий. Чистый, как родник.

Он шёл по залу и поднимался к потолку. В клубе стало тихо. Никто не шуршал, не кашлял, не шептался. Тётя Клава сидела у стены и закрыла лицо руками.

Когда песня закончилась, никто не хлопал. Минуту. Потом бабка Фёкла, самая старая, встала и сказала: «Ещё». И весь клуб подхватил.

Вася пел четыре песни. После последней ему подарили ромашки, собранные кем-то из детей на лугу. Он стоял с ними и не знал, что говорить.

— Спа-спа-спасибо, — сказал он наконец. И все засмеялись, добро, не над ним.

Больше его Бекой никто не называл. Через два года его взяли в областной хор, потом в консерваторию. Говорят, в обычном разговоре он до сих пор иногда запинается. Но когда выходит на сцену, зал замолкает.