Стог поджёг я

Это я вам про деда Матвея Сорокина расскажу. Его в нашей Ольховке и сейчас помнят.

В пятидесятом году, в сентябре, сгорел колхозный стог. Большой, на опушке, сено на всю зиму для фермы. Ночью вспыхнул, к утру одни головешки.

Из района приехали. Следователь, молодой, злой. Стали искать, кто. Вредительство, говорит. Поджог колхозного имущества. Статья.

А поджог, на самом деле, Ванька Сорокин. Внук деда Матвея. Двенадцать лет. Они с пацанами курили за стогом тайком. Ванька спичку бросил, не затоптал. Пацаны убежали, а Ванька увидел, что дымит, и тоже убежал. Испугался.

Дед узнал в ту же ночь. Ванька пришёл домой, весь в саже, трясётся. Рассказал.

***

Следователь три дня ходил по деревне. Допрашивал пацанов. Пацаны молчали — боялись. Но следователь не дурак. Видно было, что докопается.

А Ванька бы не выдержал. Двенадцать лет. В колонию для малолетних. Отец его погиб, мать одна, с тремя. Ванька — старший.

Дед Матвей сидел три вечера у печки. Курил. Молчал.

На четвёртый день пошёл в правление, к следователю.

— Это я поджёг, — сказал он.

Следователь поднял глаза.

— Вы? Зачем?

— Курил у стога. Ночью. Не спалось. Трубку выбил — искра. Не уследил. Старый.

— А почему сразу не признались?

— Боялся, — сказал дед Матвей. — Теперь не боюсь.

***

Ваньку дед позвал на крыльцо вечером, перед тем как его увезли.

— Ты слушай, — сказал. — Матери не говори. Никому не говори. Никогда. Это я поджёг. Понял?

Ванька плакал.

— Деда, я сам пойду, скажу…

Дед взял его за ухо. Не больно, но крепко.

— Ты что, хочешь, чтоб мать с тремя одна осталась, а ты по колониям? Мне семьдесят лет. Мне всё равно. А тебе жить. Сказал — я. Значит, я.

***

Деду Матвею дали два года. Учли возраст и что фронтовик — в Первую мировую воевал, Георгия имел. Отсидел полтора. Вернулся в пятьдесят втором.

Ванька его встречал на станции. Вырос за это время, четырнадцать лет. Стоял на перроне и не мог подойти. Дед сам подошёл. Обнял.

— Ну. Хорошо себя вёл?

— Хорошо, деда.

— Курить бросил?

— Бросил.

— Вот и ладно.

***

Правду Ванька рассказал только в восемьдесят пятом. На похоронах деда. Ему было сорок семь, он был главный агроном района. Встал над гробом, при всей Ольховке, и сказал:

— Стог тогда, в пятидесятом, поджёг я. Дед за меня сел. Полтора года. Я всю жизнь молчал, потому что он велел. А теперь не могу.

Ольховка молчала. Потом старая бабка Лукерья, которой было уже под девяносто, сказала с лавки:

— Да знали мы, Ваня. Все знали. Он тебя не выдал, и мы не выдали.