Аул разобрал сирот из эшелона

В феврале сорок четвёртого на станцию Кзыл-Ту в Северном Казахстане пришёл эшелон с депортированными. Чеченцы и ингуши. Их выселили всем народом за одну ночь, в двадцатых числах февраля, и везли больше двух недель в товарных вагонах. Без воды, без отопления. Многие не доехали.

На станции их выгружали прямо в снег. Распределяли по аулам и колхозам. Подводами, на санях. Конвой торопил.

В одном вагоне, когда открыли дверь, нашли двенадцать детей. Одних. От двух до десяти лет. Взрослые в этом вагоне умерли в дороге. Тела выгрузили раньше, на полустанках.

Конвойный офицер записал детей в бумагу. Сказал: в детдом. В Кокчетав. Когда будет транспорт.

Транспорта не было три дня.

***

Дети сидели на станции. В холодном пакгаузе. На соломе. Не понимали по-русски, кроме старшей девочки, Зарган, десяти лет, — она ходила в школу в Грозном.

Конвой их не кормил: не было положено. Чеченцам давали паёк по спискам, а дети были не в списках — их родные умерли.

На второй день к станции пришёл старик. Казах. Из аула Жана-Талап, в семи километрах. Звали его Жакып. Семьдесят лет. Он привёз на санях кумыс и баурсаки — продавать на станции. Увидел детей в пакгаузе.

Он постоял. Посмотрел. Потом зашёл и стал раздавать баурсаки. Все. Бесплатно.

Зарган спросила его по-русски: дедушка, вы кто?

Жакып по-русски знал плохо. Ответил по-казахски. Потом показал на себя: Жакып. Потом — на сани. Потом — на детей. Потом махнул в сторону степи.

***

Жакып вернулся в аул вечером. Пошёл к старикам. Аксакалам. Говорил долго.

На следующее утро от аула Жана-Талап к станции поехали шесть саней. На каждых — по мужику, по женщине. Тулупы, кошмы, бурдюки с кумысом.

Они подъехали к пакгаузу. Жакып пошёл к конвойному офицеру.

Офицер сказал: не положено. Спецпереселенцы. Под надзором.

Жакып сказал через переводчика — молодого казаха, учителя из аула:

— Мы их не уводим. Мы их берём. Они будут жить в Жана-Талапе. Там комендатура — пусть отмечаются там. Записывай их на аул. Мы ручаемся. Если хочешь — в детдоме они умрут к весне. А у нас — нет.

Офицер смотрел на детей. На шесть саней. На старика.

Он был молодой. Ему было двадцать пять. Он сам вырос без отца.

Он записал: «Двенадцать несовершеннолетних спецпереселенцев передано на временное попечение колхоза "Жана-Талап" до решения вопроса о детдоме».

Вопрос о детдоме так и не решили.

***

Двенадцать чеченских детей выросли в казахском ауле. Каждый — в своей юрте, потом — в своём доме. Каждого кормила своя казахская мать. Учили казахскому, но и чеченский не дали забыть: старшая, Зарган, по вечерам собирала младших и говорила с ними на родном.

Отмечались в комендатуре до пятьдесят шестого.

***

В пятьдесят седьмом чеченцам разрешили вернуться. Двенадцать уже выросших человек должны были решить: ехать на Кавказ, где у них никого не осталось, или остаться.

Семеро уехали. Пятеро остались в Жана-Талапе.

Зарган уехала. Стала учительницей в Грозном. Каждый год, до самой смерти Жакыпа в семьдесят первом, она приезжала в аул. Сначала одна. Потом с мужем. Потом с детьми.

На похоронах Жакыпа стояли двенадцать человек. Все двенадцать. Приехали со всего Союза. Чеченцы на казахских похоронах. Плакали по-чеченски.