Мальчик у помойки

Я никого не любила. Это я про себя знаю точно. В сорок седьмом мне было тридцать восемь. Одинокая. Наборщица в типографии в Кирове. Комната в коммуналке. Ни мужа, ни детей, ни друзей. Родители в деревне — я к ним не ездила. Злая я была. Сухая. Людей не любила. Детей — особенно.

В феврале я разбирала свой шкафчик. Нашла старые сухари — зачерствели, заплесневели. Картофельные очистки, которые копила для соседкиных кур, да так и не отдала. Банку с прокисшим супом. Собрала всё в газету. Понесла на помойку во двор.

У помойки стоял мальчишка. Лет семи. В материнской кофте, подпоясанной верёвкой. Смотрел на мой свёрток.

Я выбросила. Пошла обратно.

Он сказал мне в спину:

— Тётя. А можно взять?

***

Я обернулась. Сказала: это старое. Заплесневелое.

Он кивнул. И полез в ящик. Достал мой свёрток. Развернул. Стал бережно перекладывать сухари за пазуху. Плесень отряхивал пальцем. Очистки тоже взял. Все.

Я стояла и смотрела.

— Ты чей?

— С третьего этажа. Лаптевы.

— Мать где?

— Болеет. И Нюрка болеет. Сестрёнка. Маленькая. Мамка встать не может.

Он ушёл. С моими очистками за пазухой.

***

Я поднялась в свою комнату. Села на кровать. Сидела.

Что-то во мне было не так. Я сама не понимала. Не могла забыть, как он отряхивал плесень с сухарей. Пальцем. Бережно.

Я встала. Собрала, что было. Хлеб — полбуханки, мой на два дня. Кусок сала. Крупу. Три картофелины. Сахар — немного, из пайка.

Поднялась на третий этаж.

***

Дверь открыл тот мальчишка. Не понял. Потом посторонился.

Комната маленькая, холодная. Чистая. На кровати лежала женщина. Молодая. Рядом младенец. Оба горячие — я поняла с порога. Женщина открыла глаза. Посмотрела на меня. Не поняла, кто я.

Я сказала: соседка. С первого.

Пошла за фельдшером. Привела. Фельдшер сказал: воспаление лёгких, у обеих. Нужен сульфидин. Нужна еда.

Я купила сульфидин. На свои. Месячную зарплату. Я никогда в жизни на чужих не тратила ни копейки.

***

Женщину звали Аня. Двадцать четыре года. Муж погиб в сорок пятом, в Берлине. Нюрку родила уже без него — в сорок пятом. Работала на швейной фабрике. Заболела в январе. С работы уволили. Денег не стало. Еды не стало. Петька, старший, ходил по помойкам.

Я рассказывала это себе потом много раз. Пока я сидела в своей комнате одна и злилась на весь свет, двумя этажами выше мальчишка собирал очистки, чтобы накормить мать.

***

Я ходила к ним каждый вечер. Месяц. Носила еду. Топила печь. Варила кашу. Аня встала через две недели. Нюрка — через три.

Однажды утром в дверь постучали. Петька. С тарелкой. На тарелке — лепёшки. Горячие. Из муки, которую я принесла.

— Это вам, тётя Рита. Мамка испекла.

Я стояла на пороге с этой тарелкой. Лепёшки были тёплые. Я держала тарелку двумя руками. И вдруг заплакала. Первый раз за много лет.

***

Мы прожили в той коммуналке ещё девять лет. Как одна семья. Аня работала, я сидела с детьми по вечерам. Петька звал меня тётей Ритой. Нюрка — бабой Ритой, хоть мне было сорок.

Я съездила к родителям в деревню. Первый раз за восемь лет. Взяла с собой Петьку.

Петька вырос, стал инженером. Нюрка — учительницей. На моих похоронах, в восемьдесят пятом, Петька сказал: тётя Рита нам мать вернула. А я сказала бы — наоборот. Это они мне сердце вернули. Мальчишка у помойки.