Маленькое кладбище

Зябко кутаясь в тонкий плащ и спотыкаясь на высоких шпильках, Аграфена с трудом добралась до припаркованной в конце аллеи машины. Хруст гравия под ногами и шум ещё густой листвы, потревоженной резкими порывами ветра, — единственные звуки, нарушающие почти священную тишину кладбища. Погода соответствовала настроению, а ещё вчера ласково пригревало осеннее солнце, и всё казалось светлым и радостным. Типичные для Мичигана перепады.

Взявшись за ручку двери, она оглянулась: нет, за ней никто не шёл — люди всё ещё группками толпились у свежей, только что засыпанной могилы, бросая цветы и комочки земли. Потом вдова пригласит всех домой на приём. Там, по традиции, будут чай, кофе и лёгкие закуски, перемежающиеся историями и воспоминаниями о жизни Питера.

Аграфена вежливо отказалась, сославшись на работу. Она никого не знала в этой, на удивление многочисленной, группе скорбящих, да и что могла рассказать? Как они вместе боролись с болезнью, но смерть победила?

Дверь машины захлопнулась, отделив её от мира снаружи. Заведя мотор и включив обогрев, она заметила, что руки, лежащие на руле, дрожат.

«Всё, больше не надо держаться», — только подумала и сразу горько разрыдалась, размазывая тушь по лицу.

За годы практики перед врачами проходят тысячи пациентов — простых и сложных, сдержанных и шумно благодарных, занудных и вредных, выматывающих силы и душу. Есть такие, о которых потом рассказывают анекдоты за обеденным столом (аккуратно, с соблюдением врачебной тайны, разумеется). Есть те, от которых хочется куда-то спрятаться во время приёма. И есть те, кто становятся почти родными.

Но это — живые.

А ещё у каждого врача есть своё маленькое кладбище. Это их боль и горе, внезапно настигающее бессонными ночами, как воображаемый страшный монстр в детстве. Врачи — не боги, хотя иногда об этом забывают. Не всё в их власти. Люди умирают — от старости, от неизлечимых болезней, по собственному выбору прервать жизнь или отказаться от лечения, от неправильного или поздно поставленного диагноза. Последнее особенно больно — и ещё долго будет мучить вопрос: «Мог ли я сделать что-то по-другому?»

Таким пациентом и был Питер Ньюман.

Аграфена познакомилась с ним в первый год врачебной практики (см. рассказ «Доктор, меня тошнит»). В расписании стояло: Джейн Ньюман — новая пациентка, диспансеризация.

— Заходите! — прокричала она в открытую дверь, не отрываясь от писанины.

— Доктор, а можно муж будет присутствовать? Он лучше ответит на ваши вопросы, — раздалась робкая просьба.

— Да, пожалуйста, — равнодушно пожала плечами Аграфена.

За это время она уже успела насмотреться всего. Самый вопиющий случай был, когда одна мамаша привела на гинекологический осмотр троих детей, и они бегали вокруг кресла, заглядывая в самые неподобающие места.

Она подняла глаза — и обомлела.

Джейн была женщиной лет сорока и типичной англичанкой, как Аграфена их себе представляла: блондинка с крепко сбитой, спортивной фигурой, короткой стрижкой, неженственным, будто вырубленным лицом и серо-голубым мечущимся взглядом: то тревожным — на врача, то обожающим — на мужа.

А муж… был вылитый Пол Ньюман, даром что почти тёзка. Немного старше жены, высокий, стройный, широкоплечий, с копной седых волос и ярко-голубыми глазами на загорелом лице. Такие обычно бывают капитанами дальнего плавания или лётчиками-испытателями, хотя впоследствии Аграфена узнала, что Питер работал инженером на General Motors.

В общем, мужчина-мечта, но в сердце его царили только жена и дочери-близняшки.

Стряхнув с себя наваждение, Аграфена сосредоточилась на пациентке — и поразилась, насколько доверительные отношения были между мужем и женой: как открыто и спокойно Джейн обсуждала при нём свои физические и душевные проблемы. Муж слушал, ободряюще сжимал её руку, кивал, записывал рекомендации.

Шли годы. Аграфена меняла места работы, а Ньюманы неизменно следовали за ней. Это было признанием её профессионального авторитета — и она гордилась, стараясь не подвести.

За это время они стали почти родными. Джейн, сопровождаемая Питером, приходила каждый квартал: гипертония, щитовидка, артрит, депрессия, менопауза… У неё всегда находились поводы. Сам Питер появлялся реже — раз в полгода: проверял давление, под нажимом сдавал анализы и записывался на профилактические тесты.

«У меня всё в порядке», — отмахивался он каждый раз с улыбкой.

Пока однажды всё стало не в порядке.

На этот раз привычной улыбки не было, а между бровей пролегла глубокая складка.

— Доктор, не хотел вас беспокоить, но что-то живот ноет под ложечкой, аппетит пропал последние пару месяцев. Думал, гастрит, но Зантак совсем не помогает. Только жене ничего не говорите — не хочу её волновать.

— Ну, давайте посмотрим, — бодро ответила Аграфена, хотя сердце тревожно ёкнуло: он не был из тех, кто жалуется впустую.

Осмотр ничего особенного не выявил: похудел на пару килограммов, живот мягкий, безболезненный, ничего не прощупывается. Она назначила анализы, ультразвук и рентген желудка с контрастом, потом — повторный визит.

Тесты ничего не выявили, а состояние ухудшалось. Началось хождение по мукам для них обоих. Питер честно выполнял все рекомендации, проходил обследования, а Аграфена лично обзванивала специалистов, советовалась, договаривалась о срочных приёмах. Чего стоили одни бои со страховкой, которая не хотела оплачивать дорогие процедуры — отказывала или требовала заменить их на дешёвые альтернативы.

Консультации гастроэнтеролога, хирурга, повторные УЗИ, эндоскопия — ничего. Все разводили руками, а мистер Ньюман слабел на глазах, худел и страдал от болей.

После очередного мозгового штурма с коллегой-хирургом, из тех, кто не только режет, но и думает, удалось пробить у страховки разрешение на ЭРХПГ и МРТ.

Результат оказался именно таким, какого Аграфена боялась.

Рак головки поджелудочной железы с метастазами в печень.

Операция невозможна. Оставались лишь химиотерапия и поддерживающее лечение — способ облегчить, но не спасти.

Бледные и поникшие, Ньюманы сидели перед ней. Питер уже не напоминал ту скалу, о которую раньше разбивались все тревоги и неурядицы. Теперь Джейн крепко сжимала его вялую ладонь.

— Мы будем бороться, — сверкнув глазами, произнесла она.

Аграфена смогла только молча кивнуть.

Через пару месяцев Джейн, осунувшаяся и постаревшая, появилась в её кабинете. Было непривычно видеть её одну.

— Муж плохо переносит химию, — тихо сказала она. — Эффекта нет, решил бросить. Сейчас дома, на паллиативной терапии. Доктор, вы бы навестили его как-нибудь. Он совсем в депрессию впал: ничего не хочет, не ест, со мной и дочерьми не разговаривает. Лежит и смотрит в стену.

Аграфена вздохнула. Она знала эти стадии почти наизусть — отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие. Сейчас Питер застрял на четвёртой, самой мучительной. До последней он мог и не дожить.

Домашние визиты в Америке не практиковались и не оплачивались, но ведь медицина не может быть бездушной.

— Я заеду на днях после работы, — пообещала она.

И действительно — успела. Несколько раз.

Разговаривала, пыталась поддержать и пациента, и семью, помогала с питанием, с обезболивающими. Но конец был неотвратим.

И вот теперь она сидела в машине и рыдала.

После слёз стало легче. За закрытыми глазами промелькнули все, кого она не смогла спасти — Питер, бабушка, десятки безымянных лиц.

И вдруг Аграфена поняла: лечить — это не побеждать смерть, а не отступать перед ней.Ведь дело не в самой смерти — она неизбежна. И вдруг Аграфена поняла: лечить — это не побеждать смерть, а не отступать перед ней.Ведь дело не в самой смерти — она неизбежна.

Она посмотрелась в зеркальце: ну и вид! Сменив шпильки на всегда валявшиеся в багажнике кроссовки, она решила пройтись и окончательно успокоиться. На самом деле,спешить ей не надо было: она попросила девочек в регистратуре отменить всех пациентов до обеда. По щиколотку в мокрой разноцветной листве она брела между надгробий, кое-где подправляя разметанные ветром венки и букеты.А на уже опустевшую могилу мистера Ньюмана положила белый округлый, с проблесками кварца, камешек. У евреев так принято, хоть Питер евреем и не был.«Не бойся- я здесь»,- прошептала она.

По дороге к машине усмехнулась: « Это похоже на обход в больнице: тут стакан воды подал, там удобрее приподнял изголовье, а где-то просто посидел рядом и ободряюще улыбнулся ».

Она завела мотор,включила поворотник и медленно поехала, осознавая как боль сменяется на светлую грусть.Это был правильный шаг - прийти на похороны пациента: не только дань уважения,но и лечение для ее израненной души.

Galina Epstein