На салазках

Нине часто говорили: «Добрая ты девка! И хозяйка из тебя будет отменная», а про будущего мужа, который должен Нину на руках носить, да про детишек — молчали, не верили, что она выйдет когда-нибудь замуж: Нина была горбатенькой.

Родилась здоровой, только очень беспокойной и плаксивой, спать не давала матери, тёте Фене. Однажды та, устав от многочасового плача, не выдержала.

— Да замолчишь ты когда-нибудь или нет?! — крикнула она и в сердцах бросила Нину на кровать.

На кровати лежал мягкий матрас и одеяло, и ничего бы не случилось с младенцем, если бы не роковая случайность: под тонким покрывалом спрятался брошенный кем-то детский деревянный кубик. Нина ударилась спиной о его острый край и зашлась в крике.

Перепуганная мать схватила Нину на руки, прижала к себе, кое-как успокоила. Сняла распашонку и увидела на спине красное пятно от ушиба, небольшое, и немного отлегло у неё от сердца: обошлось, ничего страшного не случилось.

А спустя время оказалось, что всё-таки случилось: у Ниночки стал расти горб. Ох, как корила себя мать, как плакала и каялась! Смотрела на горбик, и в груди было больно, а сердцу тесно.

Чем старше становилась Нина, тем больше становился горб. Её все жалели. Ведь на личико хорошенькая, и такая беда приключилась.

***

Прошло двадцать лет. Нинины подруги гуляли с парнями, потом выходили замуж или готовили приданое, мысленно примеривая свадебные платья и фату. Нина о замужестве и не помышляла: кому она нужна, горбунья? Будет век бобылкой, с родителями в доме жить, по хозяйству помогать.

Мать с отцом держали корову да два десятка курей, за которыми ухаживала Нина: чистила сарай, кормила. Иногда вытаскивала из сеней тележку или салазки, если была зима, и шла пешком в старую часть города, на рынок, за зерном для кур. Дорога была неблизкой: через мост в Старый город ещё не проложили трамвайные пути, и приходилось добираться на своих двоих.

В этот год зима выдалась суровой, который день минус тридцать градусов держалось. Очень не хотелось Нине идти в такую даль, но зерно заканчивалось. Хоть мороз, хоть жара, а курям есть подавай каждый день, и не по одному разу.

Нина надела тулуп, валенки, повязала пуховый платок, прихватила салазки и пошла на рынок. На улице было ещё темно, холодные звёзды помигивали в небе. Мороз кусал лицо, не давал дышать, и Нина прикрывала варежкой нос и рот и невольно ускоряла шаг, чтобы не озябнуть.

Она пробежала мост через заснеженный Урал, волоча за собой салазки, и заторопилась на рынок, к рядам, где продавали зерно для скота и сено. Купила полмешка пшеницы, повернула к выходу и у ворот заметила какого-то человека, сидящего неподвижно и сгорбившись прямо на снегу.

«Чего он расселся? Замёрзнет же, — подумала Нина. Она была наслышана о таких случаях. Если замерзающему везло, то он лишался всего лишь рук и ног (хотя везение это было сомнительным), а если не везло, то отправлялся к праотцам.

— Эй, вы чего тут сидите? — Нина подошла и потрясла человека за плечо, заглянула в небритое лицо. Тот оказался молодым, а не старым, как она вначале подумала, и спиртным от него не пахло.

— Вставайте, вы же замёрзнете!

Человек с трудом разлепил глаза со смёрзшимися ресницами, что-то промычал.

Нина попробовала поднять горемыку, но куда там ей, горбатой, тяжело. К счастью, помогли добрые прохожие. Подняли, заставили сделать несколько шагов, потёрли лицо снегом.

— Вы почему на морозе сидите? — спросила Нина.

— Жить негде, идти некуда.

— Да как же так? А раньше где жили?

Он опустил глаза:

— С женой жил.

— А где теперь она?

Мужик отмахнулся:

— Теперь нет.

Нина замялась. Помочь бездомному она не могла, но и уйти тоже не могла.

— Вас как зовут?

— Павел.

— Ко мне пойдем, — решилась Нина.

Идти Павел не мог: ноги едва шевелились. Нина усадила его на салазки, на мешок с зерном, и потянула за верёвку. В глазах потемнело от тяжести, и она испугалась, что не выдюжит, не довезёт.

«Ничего, с горки будет легче», — подумала Нина.

Время от времени она оборачивалась и спрашивала: «Живой?» Если Павел отзывался, волочила салазки дальше. Если молчал, тормошила его и заставляла подниматься и немного походить.

Наконец приехали к дому, ввалились в жарко натопленную кухню.

— Это кто? — удивился отец. — Знакомый твой, что ли?

— Это Павел, ему жить негде, — ответила Нина и упала на стул. Ей показалось, что от усталости у неё трясутся не только руки и ноги, но и всё тело.

— Жить негде? — ужаснулась мать. — А у нас постоялый двор? Зачем ты его привезла? Вдруг он нас обворует?

— Господи, да что у нас воровать-то... — простонала Нина.

— Дак нечего, а последнее исподнее унесёт.

— Не унесёт. Мам, давай лучше горячей воды наберём, ему отогреться надо.

Мать с ворчанием ушла разжигать титан. Когда всё было готово, Павел, смущаясь, ушёл за занавеску, которая отгораживала ванную от кухни.

— И что мне с ним делать прикажешь? — шипела мать, а Нина шёпотом отвечала, что она не могла дать человеку замёрзнуть.

***

Накрыли стол. Гостю было неловко. Нина украдкой смотрела на его интеллигентное лицо, на печальные глаза, на худые руки, не привыкшие к чёрной работе.

— Спасибо вам, — сказал Павел. — Уснул бы я не проснулся, если бы не Ниночка.

— Как же ты... вы... — начала мать.

— Вы не бойтесь, мне скоро комнату должны дать.

— А кем вы работаете? — полюбопытствовал отец.

— Учителем истории.

— Вон оно как!

Отец стушевался. Было видно, что он никак не возьмёт в толк: почему учитель, уважаемый всеми человек, вдруг оказался бродягой.

Павел рассказал, что ещё недавно имел семью и дом. Вернулся однажды и нашёл за порогом чемодан со своими вещами. Жена нашла другого и выставила Павла из квартиры.

Родни в городе у него не было. Жил у друзей, то у одного, то у другого, в тесноте, терпя недовольные взгляды. Старался задерживаться на работе до темна, а в выходные уходил и бродил по улицам. В этот раз вышел к рынку, присел и сам не заметил, как заснул.

— Я вам платить буду за комнату, если приютите, — робко сказал Павел.

Мать с отцом переглянулись и кивнули. Павлу выделили угловую комнатушку.

Нине всё больше и больше нравился учитель. Она недоумевала: ведь хороший человек, как его жена могла выгнать такого спокойного и рукастого парня? И вздыхала: ах, если бы не изъян, то как знать, вдруг бы она понравилась ему?

А Павел изъяна как будто не замечал и смотрел на Нину так, что сердце её трепетало.

«Не может быть, — одёргивала она себя, — не нужна я ему, такая горбунья». Ночами она слышала, как ворочался Павел, не спал.

— О жене своей думает, небось, — шептала Нина. — Хоть не вспоминает о ней, но думает. Любовь не картошка, не выкинешь в окошко, как отец говорит.

Прошло несколько месяцев. Павлу дали комнату в общежитии, но съезжать он почему-то не торопился. Однажды, оставшись с Ниной наедине, огорошил:

— Ниночка, ты сама видишь, что я тебя очень люблю. Выходи за меня!

Нина подняла испуганные глаза:

— Любишь? Меня? Горбунью, уродину?

— Не говори так, — мягко сказал Павел. — Для меня ты самая красивая, самая любимая.

— А как же твоя жена?

— Нет у меня жены, и вспоминать о ней не хочу.

Они сыграли скромную свадьбу и зажили тихо и мирно. Родилась дочка, а через несколько лет — сын.

— Есть пословица, что счастье и на печке найдёт, — говорила Нина. — А я свое счастье на салазках привезла!