Он сказал: я никогда не куплю дешёвку

Это был мой первый рабочий день на фабрике. Войдя в цех, я подошла к письменному столу, возле которого стояли несколько девушек и огромного роста мужчина в куцем синем халате. Великан клал на весы один за другим большие рулоны ткани, которые выглядели в его руках, как рулоны туалетной бумаги. Халат на нём был расстёгнут, клетчатая рубашка под халатом тоже расстёгнута на три верхние пуговицы − стоял жаркий июль. Я поздоровалась. Мужчина чуть наклонился ко мне и протянул руку, как мне показалось, для рукопожатия.

− Как Вас зовут, девушка?

Я только закончила школу и то, что взрослый, видный мужчина так почтительно ко мне обратился, меня смутило.

− Аня, − представилась я и тоже протянула руку мужским жестом, но он неожиданно поднёс её к губам.

Раздалось протяжное: “Уууу! Миша у нас джентльмен!”

С Мишей я общалась уважительно, но довольно легко. Он был приятным собеседником с мягким чувством юмора. Мы шутя кокетничали друг с другом, хотя никаких мыслей на его счёт в моей голове не было. Миша работал грузчиком, его все уважали несмотря на его алкоголизм. Пил он каждый день, но умеренно. Когда Миша был трезв, он называл меня девушкой и на “Вы”, а когда выпивший, то девчонкой и на “ты”.

− Девчонка, − мог спросить он при всём честном народе, − а вот если бы мы с тобой оказались одни на необитаемом острове, ты бы меня полюбила?

− Миша, я Вас умоляю, − отвечала я, помня, что он из Одессы, − зачем так далеко ехать? Я вас уже здесь люблю.

Девчонки хохотали, а он будто сразу трезвел:

− Девушка, Вы только не влюбитесь в меня. Я старый.

Старику тогда было лет сорок, но влюбиться в него можно было легко. Он был красив и благороден. Рост, как у Петра I – два метра три сантиметра (он сам мне об этом с гордостью сказал). Тёмные, добрые, грустные глаза, волевой подбородок с ямочкой. Он никогда ни с кем не спорил, не ругался, безотказно выполнял свою работу. И ещё голос! Обычно бархатным называют баритон, а у Миши был бархатный бас. Когда он двигался, то напоминал мне дога среди диванных собачек – он будто боялся на кого-то наступить.

Однажды он увидел, что я собираюсь встать на весы, ухмыльнулся, поднял меня под мышки над полом и сказал: “Пятьдесят восемь”. Для проверки я всё-таки встала на весы, Миша был прав. Девчонки раззадорились, по их просьбе он взвесил всех и ни разу не ошибся. Помню ещё одну смешную ситуацию. Миша зашёл в цех в тот момент, когда грузчики рассматривали новые халаты. Естественно, все были намного ниже него. Он подошёл, лёгким движением огромной руки раздвинул толпу, взял все халаты, нанизал их на мизинец за петельки на воротниках, приподнял, выбрал самый длинный, остальные вернул.

Для долгих разговоров у нас не было времени, но мне он однажды доверил кое-что такое о своей жизни, чего не знал никто. Незадолго до этого был такой момент: в цех принесли бижутерию, простенькие серёжки под жемчуг и модные тогда серьги-кольца. Миша с утра был не в настроении. Я, хоть и знала причину его грусти, но пыталась развеселить его утёсовской песней про одессита Мишку, которому не страшны ни годы, ни беда.

− Хороший Вы человек, девушка, − тяжело вздохнул он.

− Миша! – позвала бригадир Оксана, − купите серьги своей женщине.

Он подошёл, презрительно посмотрел на эту мишуру, наколотую на квадратики картона, и сказал:

− Я никогда не куплю дешёвку своей любимой женщине.

В тот день Миша не вышел на работу. Смена началась, надо было обеспечить полотном две бригады, а Миши нет. Кто-то говорил, что видел, как он заходил на территорию, но куда он подевался, никто не знал. Искать не было времени. Бригадиры распределили работу между другими грузчиками. Я убедилась в том, что все заняты и никто не обратит на меня внимания и пошла в проход между стеллажами. На самом деле я знала, где его искать. В начале смены я видела Мишу там, он стоял спиной ко мне и пил водку из горлышка. Я никому об этом не сказала.

Я почувствовала недоброе, потому что так откровенно, да ещё в начале смены, он никогда не пил. Моё сердце сжалось, когда я увидела двухметрового великана, свернувшегося калачиком среди рулонов. Рядом лежала куча хлопчато−бумажных мешков, которые сняли при загрузке с рулонов с белой тканью. Миша спал в глубине стеллажа. Я поставила с краю три рулона, а сверху небрежно набросала мешки. С улицы через открытую дверь слышно было, как грузчики переговариваются между собой о том, куда он мог пропасть. Кто-то хотел сходить к нему домой, но потом вспомнили, что у Миши старенькая мать и решили не пугать её.

Целый день каждый раз, когда кто-то шёл в проход, где спал Миша, я пугалась и придумывала какие-то отвлекающие манёвры. Лишь ближе к концу смены, когда уже стемнело, я боковым зрением увидела, что с того стеллажа выкатились рулоны. Миша вылез, как медведь из берлоги. Он шатался. Я подошла к нему.

− Девчонка, это ты меня замаскировала, − тихим скрипучим голосом спросил он.

Я кивнула.

− Спасибо.

Он прижал меня к себе с такой силой, что у меня хрустнули рёбра. Моё лицо было боком приплюснуто к его груди на уровне солнечного сплетения. Не было возможности не то что пошевельнуться, но даже вздохнуть. Он дышал мне в макушку и стонал сквозь зубы: “Моя жизнь кончилась. Кончилась”. Я заметила, что в проход зашла Оксана, увидела нас, испугалась и сразу вышла. Мне было всё равно, что она обо мне подумает. Даже если бы я могла освободиться, я бы не сделала этого – я понимала, что сейчас значу для Миши. Он поцеловал меня в макушку, отпустил, взял за руку и подошёл вместе со мной к Оксане.

− Девчонка, ты ничего не видела. Поняла? – строго сказал он, глядя ей в глаза. – Ты. Ничего. Не. Видела. Ничего и не было. Поняла?

Оксана испуганно кивнула.

Миша вышел из цеха.

В этот день у него от рака умерла любимая женщина.