МОЯ СВЕКРОВЬ ПРИЕХАЛА «НА НЕДЕЛЬКУ». ОСТАЛАСЬ НА ТРИ МЕСЯЦА. КАК Я ЭТО ПЕРЕЖИЛА — ДАЖЕ НЕ СПРАШИВАЙТЕ

Свекровь позвонила в воскресенье вечером.

— Галочка, я решила к вам приехать. Соскучилась. Недельку побуду, не против?

— Конечно, Нина Ивановна, — сказала я.

И зря.

Нина Ивановна приехала в следующую пятницу с двумя огромными чемоданами. С двумя. На недельку.

— Зимнее взяла, летнее, демисезонное, — объяснила она. — Мало ли, погода поменяется.

— Нина Ивановна, — осторожно спросила я, — а зимнее зачем, если вы на неделю?

Она посмотрела на меня с таким выражением лица, как будто я спросила что-то неприличное.

— Галя, ну мало ли.

Мой муж Дима стоял рядом и старательно рассматривал потолок.

Первые три дня я терпела. Нина Ивановна переставила мою посуду «как удобнее». Переложила специи «чтоб было под рукой». Объяснила мне, что я неправильно мою полы — нужно горячей водой, а не холодной.

— Нина Ивановна, от горячей воды линолеум деформируется.

— Галя, я сорок лет мою горячей. Никакого деформирования.

Дима в этот момент снова изучал потолок.

На четвёртый день свекровь начала готовить. Не потому что я попросила. Просто вошла на кухню, осмотрелась с видом Наполеона перед Аустерлицем и сказала:

— Галя, ты не против, если я сегодня борщ сварю? По-настоящему.

— По-настоящему — это как?

— Ну не из пакетика.

— Нина Ивановна, я никогда не варила борщ из пакетика.

— Конечно-конечно, — сказала она таким тоном, что стало ясно — не верит.

Борщ она варила три часа. Потом Дима сел есть и сказал: «Мам, ну это совсем другое дело». Я молчала. Борщ был хорошим. Это злило меня больше всего.

Прошла неделя. Я намекнула Диме, что гостья, возможно, засиделась.

— Мам, ты же собиралась в пятницу домой?

— Димочка, — Нина Ивановна всплеснула руками, — я же только приехала! Мы ещё толком не поговорили. Ещё немного побуду.

— Сколько немного?

— Ну недельку ещё.

Прошла ещё неделя. И ещё. Потом месяц. Нина Ивановна обжилась. Принесла свои тапочки, поставила свои баночки на полочку в ванной, принесла из дому какую-то торшеровую лампу, которая ей «привычнее».

Торшер был ужасный. Я молчала.

На второй месяц случился конфликт из-за телевизора.

Нина Ивановна смотрела свои сериалы в гостиной с девяти до одиннадцати вечера. Это было её территориально. Я хотела посмотреть кино. Я села рядом, Нина Ивановна сделала звук чуть громче.

— Нина Ивановна, можно я переключу? Там фильм интересный.

— Галя, у меня серийное место. Я три серии пропустила и так.

— Но я хочу посмотреть фильм.

— Интернет придумали для чего? Посмотри в компьютере.

Я встала и пошла смотреть кино в компьютере в спальне. Дима пришёл туда через десять минут.

— Ты чего?

— Ничего.

— Ты злишься.

— Дима, я не злюсь. Я смотрю кино в собственной спальне на маленьком экране, потому что в гостиной твоя мама смотрит сериал. Я совершенно не злюсь.

Дима снова посмотрел на потолок. Потолок нашей спальни Дима к тому времени знал наизусть.

На исходе третьего месяца Нина Ивановна однажды вечером позвонила подруге.

Я невольно слышала разговор — стены тонкие.

— Нет, Зиночка, Галя у него хорошая. Не очень хозяйственная, но работящая. Борщ варит жиденько, зато полы моет... ну, как умеет. Нет, я не говорю, что плохая. Я говорю, что ещё учиться надо. Ничего, научится. Я научу.

Я стояла в коридоре и думала.

Потом вошла к Диме.

— Дима, — сказала я. — Твоя мама здесь уже три месяца.

— Я знаю.

— Она только что сказала подруге, что я плохо варю борщ и моюполы как умею. И что она меня «научит».

Дима вздохнул.

— Мама, она такая. Она привыкла всех учить.

— Дима, ты сейчас объяснил мне, почему это нормально?

— Нет, я...

— Потому что это не нормально. Я не ученица. Это моя квартира. И три месяца — это не «недельку».

Дима помолчал.

— Я поговорю с ней.

— Хорошо.

Он говорил с ней за закрытой дверью. Я слышала: голос Димы — тихий, голос Нины Ивановны — нарастающий, потом — обиженный. Потом тишина.

Утром Нина Ивановна вышла с видом человека, которого незаслуженно обидели.

— Галя, — сказала она. — Я уеду в пятницу.

— Хорошо.

— Если я чем-то мешала...

— Нина Ивановна, вы не мешали. Просто три месяца — это долго.

— Понятно, — она кивнула. Тон был такой, что было понятно — ничего не понятно и она обиделась.

В пятницу Дима отвёз маму на вокзал. Я осталась дома.

Первым делом переставила посуду обратно.

Потом специи.

Потом убрала торшер.

Потом сварила борщ. Жиденький. Свой.

Села. Поела в полной тишине в своей гостиной, глядя в телевизор, где шёл фильм, который я хотела посмотреть месяц назад.

Дима вернулся, посмотрел на меня, посмотрел на торшер, которого нет, на борщ в кастрюле.

— Ну как ты?

— Хорошо, — сказала я. — Очень хорошо.

— Ты злишься на маму?

— Нет, — сказала я. И это было правдой. — Она хороший человек. Просто иногда людям нужно своё пространство.

Дима сел рядом, попробовал борщ.

— Вкусно, — сказал он.

— Знаю.

— Лучше маминого.

— Дима, ты не обязан так говорить.

— Я не обязан, — согласился он. — Просто правда.

Нина Ивановна звонит теперь каждое воскресенье. Мы разговариваем. Нормально. Приезжает раз в полгода — на неделю. Привозит один чемодан.

Торшер живёт у неё дома.

Всем хорошо.