Ты целый день дома сидишь — устать-то с чего?» — выдал муж за ужином.

— Кать, ну ты серьёзно? Опять борщ? Я думал, ты хоть котлет налепишь, у тебя ж целый день впереди.

Денис плюхнулся за стол, не глядя на меня. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки — устал, бедненький. Восемь часов в офисе, в кресле, с кофемашиной в коридоре и обедом в "Шоколаднице".

Я поставила перед ним тарелку. Молча.

В соседней комнате наконец-то — после полутора часов укачивания — заснул Мишка. Год и два месяца. Зубы. Третий день температура. Я не спала эту ночь четыре часа. Суммарно. Урывками. Между «мама», «пить» и «ой, обкакался».

— Слушай, — Денис зачерпнул ложкой. — А у меня к тебе разговор, кстати.

— М?

— Мама звонила. Говорит, ты ей нагрубила.

Я медленно опустилась на стул напротив.

— Денис. Твоя мама позвонила в полвторого ночи. Чтобы спросить, не забыла ли я заказать ей в "Озоне" крем для пяток. Мишка только-только уснул. От её звонка — проснулся. Я орала шёпотом два часа.

— Ну вот видишь. Орала.

— Шёпотом!

— Кать, ну она ж пожилой человек. Что тебе сложно, что ли? Ты ж дома сидишь.

Вот оно. Магическое заклинание. Ты-же-дома-сидишь.

Я посмотрела на него внимательно. На моего Дениса, с которым мы вместе семь лет. Который, когда я была беременная, носил мне маринованные огурцы в три ночи. Который в роддоме плакал, увидев Мишку.

И который за полтора года декрета как-то незаметно превратился вот в это.

— Ден, — сказала я ровно. — А какие у тебя дела вообще, по жизни? Кроме работы.

Он искренне удивился:

— В смысле?

— Ну. Что ты делаешь, кроме как ходишь в офис?

— Кать, ты чего? Я работаю. Я зарабатываю. На нас всех. А ты... — он развёл руками. — Ты дома. С Мишкой. Это же... это же не дела. Это жизнь.

— Понятно, — сказала я.

И достала телефон.

— Ты чего там тыкаешь?

— Будильник на субботу ставлю. На семь утра.

— Зачем?

— Узнаешь.

В пятницу вечером я объявила:

— Ден, в субботу я уезжаю.

— Куда?

— К Ирке. На сутки. С ночёвкой. Она мне торт на день рождения обещала испечь, у неё новая духовка.

— А Мишка?

— А Мишка с папой. Папа же не знает, чем я весь день занимаюсь. Вот пусть и узнает. Заодно поймёт, "устать-то с чего".

Денис засмеялся. Прямо вот реально засмеялся.

— Кать, да не вопрос. Я с пацаном за день разрулю всё, ещё и квартиру тебе намою. Ты вернёшься — не узнаешь.

— Прекрасно. Договорились.

— Только... — он почесал затылок. — А что он ест?

— В холодильнике контейнеры. Подписаны. Завтрак, обед, полдник, ужин. На каждом — время.

— О, ну ты хозяюшка моя.

— Ага. Хозяюшка.

Я ушла в субботу в семь утра. С маленькой сумочкой. И с очень чётким планом.

К Ирке я, конечно, не поехала. Я поехала... в соседний двор. К свекрови.

Да-да. К той самой. Которая «пожилой человек» и про крем для пяток.

Дело в том, что Тамара Викторовна — это вообще отдельная тема. Она строгая, прямая, бывший главный бухгалтер автокомбината. И я ей, между прочим, нравлюсь. Просто Денис её сын — и она его, конечно, защищает по умолчанию.

Но есть нюанс.

Тамара Викторовна растила Дениса одна. Муж ушёл, когда тому было два года. Она знает про декрет всё.

Я позвонила ей в пятницу вечером. После того, как Денис уснул.

— Тамара Викторовна, мне нужна ваша помощь. Не для меня. Для Дениса.

Она выслушала. Помолчала.

А потом сказала фразу, от которой я чуть телефон не уронила:

— Катюш. Я ему это говорила сто раз. Он не верит. Хорошо. Я подыграю. Только условие: я в это не вмешиваюсь физически. Я просто рядом. Наблюдаю. Если совсем труба — забираю Мишку. Но не раньше шести вечера. Пусть прочувствует.

— Договорились.

В семь утра Мишка проснулся. Я знаю, потому что в семь ноль две мне пришло сообщение от Дениса:

«Кать он плачет че делать»

Я не ответила.

В семь пятнадцать:

«Кать алё»

В семь сорок:

«КАТЯ ОН НЕ ЕСТ КАШУ ПЛЮЁТСЯ»

Я пила кофе у Тамары Викторовны на кухне. Она мне как раз блинов напекла. С её фирменным вареньем — крыжовник с апельсином.

— Сколько уже? — спросила она, глядя в окно.

— Сорок минут.

— Ха. У меня Денис в этом возрасте кашу вообще не ел. Только если с бананом размять. Сын-то твой знает?

— Ден? — я хмыкнула. — Ден не знает, в каком ящике лежат подгузники.

В девять:

«Кать он какнул как мне это снять»

В десять ноль две:

«Я ПОЗВОНЮ МАМЕ»

И вот тут начался спектакль.

Тамара Викторовна взяла трубку. Включила громкую связь — для меня. И таким уставшим, таким "пожилым" голосом сказала:

— Денисочка, солнышко, у меня давление. Я прилечь хотела. А что случилось-то?

— Мам, у меня тут... мне Катя Мишку оставила, а он... мам, приезжай а?

— Сынок, я бы рада. Но мне сегодня к врачу. Ты ж знаешь, я ноги еле таскаю. Ты что, с ребёнком справиться не можешь? Ты ж его отец.

Пауза.

— Могу, — выдавил Денис. — Просто...

— Вот и хорошо, — нежно сказала Тамара Викторовна. — Ты у меня умничка. Звони, если что.

И положила трубку.

Посмотрела на меня. Подмигнула.

— Знаешь, Катюш. Я двадцать лет ждала, чтобы это сказать.

В двенадцать тридцать пришло вот это:

«Кать у нас кот сожрал колбасу со стола я не успел»

В час:

«суп подгорел»

В два:

«он не спит днём почему»

(Спит. Если укачать сорок минут под "Колыбельную медведицы". Но я ж не сказала.)

В половине четвёртого Денис позвонил сам. Голос — как у человека, который только что вернулся из окопов.

— Кать. Катюш. Котёнок мой. Я понял.

— Что ты понял, Ден?

— Я ВСЁ понял. Приезжай. Пожалуйста.

— Ден, у меня торт. Ирка только-только из духовки достала. Мне ехать через полгорода.

— Кать. Я тебя умоляю. Я... я плохо себя веду в принципе. Как муж. Я осознал. Просто приезжай.

— Я приеду в восемь, — сказала я. — Как договаривались. Сутки — это сутки.

— Кать...

— Ден. Я в декрете полтора года. Каждый. Божий. День. Сутки. Без выходных. Без обеда в "Шоколаднице". Без кофемашины в коридоре. Так что ты, мой хороший, потерпишь до восьми.

И положила трубку.

Тамара Викторовна молча налила мне ещё чаю.

— Ты жёсткая, Катя.

— Я справедливая.

— Это я и говорю. Жёсткая. — Она улыбнулась. — Молодец.

Я вернулась в восемь. Открыла дверь.

Запах — словами не передать. Подгоревший суп, подгузник, мокрые тряпки, кошачья еда, ещё что-то.

Денис сидел на полу в коридоре. В одной футболке и трениках. Мишка спал у него на руках. Сам Денис — с открытыми глазами, но взгляд... как у контуженного.

— Привет, — сказал он шёпотом.

— Привет.

— Кать. Я...

— Тшш. Не разбуди.

Я аккуратно забрала Мишку. Унесла в кроватку. Вернулась.

Денис всё так же сидел на полу.

— Кать. Я был мудаком.

— Угу.

— Я... я думал, это просто. Ну, дома. С ребёнком. Что тут такого. А это... Кать, это работа. Это вот прям работа. Без смены. Без перерыва. Я в обед хотел просто пописать спокойно — он орал под дверью.

— Знаю.

— И ещё этот суп. Я просто отвернулся на минуту...

— Знаю, Ден.

Он поднял на меня глаза. И — я никогда такого у него не видела — у моего Дениса, у моего ироничного, уверенного в себе менеджера среднего звена — глаза были на мокром месте.

— Прости меня. За «дома сидишь». За маму с кремом для пяток. За борщ. Прости.

Я села рядом с ним на пол. На грязный пол, в коридоре, среди разбросанных кубиков.

— Ден. Я не уходила, чтобы тебя наказать. Я уходила, чтобы ты понял. Один день. Один. А я так — каждый день.

— Я понял.

— И ещё, Ден. Маме своей позвони. Скажи, что крем сама закажет. У неё, между прочим, пенсия больше моего пособия по уходу.

Он засмеялся. Сквозь усталость.

— Хорошо. А ещё мама звонила... в три. Сказала, что давление прошло. И что я молодец.

— Угу. Молодец.

Я не стала рассказывать ему про блины с крыжовником.

Пусть это останется между нами с Тамарой Викторовной.

С тех пор прошло три месяца.

Денис теперь по субботам забирает Мишку гулять. На три часа. Сам. Без меня. И возвращается с круглыми глазами каждый раз, как в первый.

А ещё он купил мне абонемент в спа. На каждое воскресенье. Два часа. Только для меня.

И знаете, что самое смешное?

Тамара Викторовна теперь приходит к нам в гости с тортиком. И когда Денис начинает что-то такое — "Кать, а ты не могла бы..." — она поднимает бровь.

Просто бровь.

И Денис замолкает.

Великая женщина. Я её обожаю.

А крем для пяток она, кстати, прекрасно сама в "Озоне" заказывает. Оказывается, умела всё это время.