Соломинка в волосах

Было это лет пятнадцать назад, а помнится, будто вчера. Жили у нас в селе двое молодых - Катюша Сорокина и Митя Журавлев. Оба славные, работящие, красивые. Катюша - стройная, как березка, коса длинная до пояса, а глаза - два василька во ржи, синие-синие. А Митя - парень крепкий, скромный, руки - что две лопаты, а как улыбнется - так солнце из-за туч выглянет. Вся деревня видела, что они друг для друга созданы, а они сами - будто слепые.

Начался сенокос - самая горячая и самая счастливая пора в деревне. С раннего утра и до позднего вечера гудели косы, стрекотали косилки, и плыл над лугами тот самый опьяняющий запах. Люди работали дружно, а эти двое - как чужие. Поставят их рядом ворошить сено, а они молчат. Митя только крякнет изредка да рукавом пот со лба сотрет, а Катюша щеки надует, губы подожмет и граблями своими машет так, будто врага одолеть хочет.

Смотрю я на них со стороны, и сердце ноет. Эх, глупые, думаю. Жизнь-то короткая, как летняя ночь, а они ее на молчание тратят. А ведь взгляды-то друг на друга бросают, да все украдкой, чтоб никто не заметил. А я-то, старая, все вижу.

Первым не выдержал Митя. Пришел ко мне в медпункт под вечер, когда солнце уже за лес садилось. Топтался на пороге, мял в огромной своей ладони кепку, и взгляд в пол упирал, будто копейку потерял и найти не может.

- Что стряслось, Митюша? - спрашиваю ласково. - Занозу посадил аль спину потянул?

- Да нет, Семёновна, - бурчит он, - так, просто... давление, может. Голова кругом.

Достаю я тонометр, манжету ему на могучую руку надеваю. А сама вижу - не в давлении дело. Руки у него дрожат чуть-чуть, и дышит он так, будто стог сена на гору втащил. Давление - как у космонавта.

- Все в порядке у тебя, соколик, - говорю. - Может, устал просто? Сенокос, дело нешуточное.

Он молчит, кепку свою крутит. А потом как выпалит, тихо-тихо, будто боится, что стены услышат:

- Семёновна, а... Сорокины-то много накосили? У них же мужиков нет, одна мать с Катериной. Тяжело, небось.

Ах ты ж, думаю, голубь мой сизокрылый! Вот где собака зарыта.

- Тяжело, Митя, тяжело. Рук не хватает. Катюша хоть и крепкая девка, а все ж не мужик. Вчера вот приходила, жаловалась, что ладошки до крови стерла.

Видели бы вы его глаза в этот момент! В них и жалость, и злость на себя, и такая нежность проступила, что у меня у самой сердце защемило. Поблагодарил он меня сбивчиво и ушел, почти выбежал. А я сижу и улыбаюсь. Лед тронулся, милые мои.

Через день Катюша ко мне заглянула. Вся раскрасневшаяся, платочек на самые брови сдвинут.

- Ой, Семёновна, дайте чего-нибудь от головы, раскалывается просто. Солнце, видать, напекло.

Наливаю я ей стакан воды. Сидит, пьет маленькими глоточками, а сама нет-нет да и глянет в окно, в сторону Журавлевых.

- Что, Катюша, работа спорится? - спрашиваю как бы невзначай.

- Да какая там работа, - вздыхает она. - Мама приболела, одна я ворошу. Руки отваливаются. Соседи помогают, конечно, кто чем может. А вот Журавлевы… их Митька, знаете… Он какой-то странный.

- А что с ним не так? - притворяюсь я совсем несведущей.

- Да молчит все! Смотрит так, будто я ему рубль должна, и молчит. И работает, как заведенный, за троих. Думаешь, слово доброе скажет? Как же! Бука букой.

Смотрю на нее, а у самой-то глаза на мокром месте, и уголки губ дрожат. Понимаю я, не на Митьку она сердится, а на себя. Ждет она первого шага, а он, теленок упрямый, сделать его не умеет, не научили его словам красивым. Его учили работать честно да помогать молча.

- Знаешь, Катенька, - говорю я ей тихо. - Есть люди, как колодцы. Снаружи сруб простой, неотесанный, а заглянешь внутрь - а там вода студеная, чистая-чистая. Не по срубу о колодце судят, а по воде.

Она подняла на меня свои васильковые глаза, полные слез и недоумения. Ничего не ответила, только кивнула, встала и пошла. А я знала - услышала она меня, поняла.

А кульминация-то, как сейчас говорят, случилась через пару дней. Вечер был тихий, теплый. Я шла из соседней деревни, где у бабы Маруси давление скакнуло, и путь мой лежал мимо поля. Солнце уже садилось, окрасив небо в розовый и золотой. Воздух был просто сказочный - остывающая земля, речная прохлада и этот густой, сладкий, сводящий с ума запах сена. Стога стояли, как огромные добрые звери, уснувшие на лугу.

И вот у одного такого стога, самого дальнего, я увидела две фигурки. Подошла поближе. Это были они, Митя и Катя.

Они не разговаривали. Митя закончил укладывать верхушку стога, спустился. Катя стояла рядом, держала в руках пучок душистых трав. Он подошел к ней, взял из ее рук этот букетик, вдохнул аромат. А потом… потом он очень бережно, двумя пальцами, вынул из ее волос запутавшуюся соломинку. Простое движение, мимолетное. Но в нем было столько заботы, столько нежности, сколько не высказать никакими словами.

Она подняла на него глаза, и в этот момент я увидела, как ушла вся ее гордость, вся напускная строгость. Осталась только девушка, которая любит. А он смотрел на нее так, будто перед ним не Катька Сорокина, а самое большое сокровище на свете. Он протянул ей свою огромную, мозолистую ладонь. И она, не раздумывая, вложила в нее свою, маленькую.

И так они и пошли по тропинке, в сторону деревни. Молча. Держась за руки. А над ними плыл этот вечный, благословенный запах сена, который в тот вечер пах настоящим, тихим счастьем.

Больше они не расставались. Осенью сыграли свадьбу. И я вам скажу, милые мои, крепче и дружнее семьи в нашем Заречье не было и нет. И до сих пор, когда я вижу, как Митя смотрит на свою Катерину, я вспоминаю тот вечер и ту соломинку в ее волосах.

Вот и думай потом, что важнее в жизни - громкие слова и пылкие признания, или тихая помощь и соломинка, бережно убранная из волос?

Автор: Валентина Семеновна