Сорок третий

Раненого Степана принесли в дом Марфы в октябре сорок третьего.

Ночью, двое мужиков из соседней деревни — несли на самодельных носилках, молча, без объяснений. Положили на лавку.

— Подлечи, Марфа, — сказал один из них. — Если немцы — мы тут не были.

И ушли.

Марфа стояла и смотрела на раненого. Молодой, лет двадцати пяти. Ранение в плечо и в ногу — уже перевязано, но кое-как. Горел весь.

Она не думала долго. Развела огонь, нагрела воды, перевязала как следует. Детей — троих, мал мала меньше — услала к соседке.

Степан провалялся у неё три недели.

Деревня знала. Деревня всегда знала всё. Соседка Авдотья пришла на второй день.

— Слышала, Марф.

— Ну, слышала.

— Немцы придут — расстреляют.

— Знаю.

— Ты что, не боишься?

— Боюсь, — сказала Марфа. — Но не брошу.

Авдотья помолчала. Потом сказала:

— Муку принесу. Кормить-то его надо чем-то.

И принесла.

Потом мясо принёс Семён с другого конца деревни. Потом ещё кто-то — тихо, под дверь, без слов.

Деревня помогала молча. Никто не пришёл к немецким постам. Никто не выдал.

Степан поднялся через три недели. Пришёл в себя, стал говорить. Оказался из Тулы, артиллерист, отстал от своих при отступлении.

— Как звать тебя?

— Марфа. Вдова.

— Дети есть?

— Трое.

— Муж где?

— Под Сталинградом. Письмо пришло в январе — пропал без вести.

Степан смотрел на неё.

— Спасибо тебе, Марфа. Я бы умер.

— Умер бы, — согласилась она без сантиментов. — Пей вот.

Степан ушёл в ноябре — туда, куда должен был. Обернулся у ворот.

— Я вернусь, — сказал он.

— Не обещай, — сказала Марфа. — Война.

— Всё равно вернусь.

Вернулся в сорок шестом. Привёз из Тулы отрез на платье и сахар. Дети Марфы — уже подросшие — смотрели на него из-за угла.

— Вы тот дядя что у нас болел? — спросил старший.

— Я.

— Мы про вас не сказали немцам.

— Знаю. Спасибо.

Мальчик подумал.

— Папа не вернулся. А вы вернулись.

Степан молчал.

— Будете жить у нас? — спросил мальчик серьёзно.

Степан посмотрел на Марфу.

— Если мама скажет.

Марфа смотрела на него — на седину в волосах которой не было в сорок третьем, на шрам на щеке, на то как он стоит у её ворот — точно так же как тогда стоял мужики которые принесли его на носилках.

— Чай будешь? — спросила она.

— Буду.