Японёнка в обиду не дала
Это я вам про бабку Аграфену расскажу. Из посёлка Тайшет. Мне мать рассказывала.
После войны в Тайшете был лагерь японских военнопленных. Их пригнали в сорок пятом, из Маньчжурии. Строили железную дорогу — БАМ, тот, первый. Тысячи японцев. Они работали на насыпи, валили лес, жили в бараках за колючей проволокой.
Некоторых водили на работы в посёлок. Без конвоя почти — куда японцу бежать из Сибири.
Дочь бабки Аграфены, Нюра, работала в столовой при лагере. Ей было двадцать два. Там она познакомилась с японцем. Его звали Ито. Он работал поваром.
***
В сорок девятом японцев начали отправлять домой. Ито уехал в октябре. Нюра стояла у вагона и смотрела, как уходит эшелон.
В марте пятидесятого Нюра родила. Мальчика. С раскосыми глазами. С чёрными прямыми волосами.
В посёлке ахнули.
***
Нюру выгнали из столовой. Сказали: связь с военнопленным. Позор. Хорошо, что не посадили.
Нюру перестали замечать. Не здоровались. В магазине не отпускали.
А мальчика — его назвали Колей — звали японёнком. Едва он начал ходить по улице.
Нюра не выдержала. В пятьдесят третьем уехала в Иркутск. Сказала матери: мама, я тут не могу. Колю возьму, когда устроюсь.
Не взяла. Не устроилась. Писала редко.
Коля остался у бабки Аграфены.
***
Бабке Аграфене было шестьдесят. Вдова. Муж погиб в Гражданскую.
Она Колю растила. Одна.
В пятьдесят седьмом Коля пошёл в школу. В первый же день пришёл домой в слезах. Мальчишки окружили на перемене. Кричали: японец! Самурай! Твой папка наших убивал! Плевались.
Бабка Аграфена вытерла ему слёзы. Ничего не сказала.
***
На следующий день она пошла в школу вместе с Колей. Встала на крыльце. В восемь утра. Когда дети шли на уроки.
Она стояла и смотрела на каждого мальчишку, который проходил мимо. Молча.
Мальчишки сначала не понимали. Потом один — Петька Мухин, самый горластый — остановился. Спросил: баба Груня, вы чего?
Бабка Аграфена сказала, громко, чтобы все слышали:
— Петька. Твой дед в девятьсот пятом в японском плену сидел. В Порт-Артуре. Его японцы в плену кормили. Он вернулся живой. Он мне сам рассказывал.
Петька открыл рот.
— Твой дед, — сказала бабка Аграфена, — должен этим японцам жизнь. А ты внуку японского повара в лицо плюёшь. Повар этот у нас в Тайшете пять лет кашу варил. Нашим людям. В столовой. Моя Нюрка с ним работала. Хороший был человек.
***
Петька стоял красный.
Бабка Аграфена повернулась к остальным. Человек двадцать мальчишек.
— А теперь слушайте. Коля — русский. Он в Тайшете родился. Крещёный в нашей церкви. Фамилия у него моя — Лукин. Кто ещё раз скажет «японец» — тот скажет это мне. Я старая. Мне всё равно. Я за ухо возьму — и не посмотрю, чей ты.
***
Колю перестали звать японёнком. Не сразу. Но перестали.
Петька Мухин потом с ним дружил. Всю жизнь.
Николай Лукин вырос. Окончил школу. Пошёл в армию — служил на Дальнем Востоке. Потом вернулся. Стал машинистом. Водил поезда по той самой дороге, которую строил его отец.
В девяностом году, когда стало можно, он поехал в Японию. Через общество ветеранов. Искал отца.
Нашёл. Ито Хироси. Восемьдесят лет. Жил в Осаке. У него была семья, дети, внуки.
Николай приехал к нему домой. Встал на пороге.
Старик посмотрел на него. Долго. Потом сказал по-русски, с акцентом — сорок лет не говорил, но вспомнил:
— Нюра?
Николай сказал: я её сын. И ваш.
Старик заплакал.
