Батя вернулся из Воркуты

Батю взяли в сорок шестом. Мне было три. Я его не помнил совсем. Знал только, что он враг народа. Так мне говорили в школе. Так говорили соседки. Мама молчала.

В пятьдесят пятом, в июле, он вернулся. Мне было двенадцать.

Пришёл со станции пешком. Худой, лысый, без зубов спереди. В ватнике, хотя была жара. Встал у калитки. Мама вышла. Уронила таз с бельём.

Я стоял на крыльце и смотрел на чужого старика. Ему было сорок пять. Выглядел на семьдесят.

***

В деревне на батю смотрели косо. Зэк. Враг. Десять лет Воркуты просто так не дают. Бабы у колодца шептались: Нюрка-то его приняла, а он, может, людей убивал. Мужики с ним не здоровались.

А меня в школе стали бить. Раньше просто дразнили — сын врага. А теперь враг вернулся. Живёт. Ходит по деревне.

Колька Гусев, второгодник, сказал при всех на перемене: твой батя шпион. Его надо было расстрелять, а его выпустили. Мой отец под Берлином погиб, а твой — шпионил.

Я ничего не ответил. Я не знал, что отвечать. Я сам не знал, кто мой батя.

***

Вечером я спросил. Первый раз. Батя сидел на крыльце, курил самокрутку.

— Бать. За что тебя?

Он долго молчал. Потом сказал:

— В сорок пятом я в Германии был. В Берлине. Вернулся. На собрании в колхозе сказал, что у немцев в деревнях дороги асфальтовые и в каждом доме свет. Правду сказал. Меня председатель и записал. Пятьдесят восьмая, пункт десятый. Антисоветская агитация. Десять лет.

— И всё?

— И всё.

Я смотрел на него. На его руки — в шрамах, без двух пальцев на левой. На его рот без зубов.

— А пальцы где?

— На лесоповале. Пилой.

***

На следующий день на перемене Колька Гусев опять начал. При всех. Про шпиона.

Я встал. Подошёл к нему.

— Мой батя, — сказал я, — дошёл до Берлина. Он брал Зееловские высоты. У него медаль «За взятие Берлина». И «За отвагу». Его посадили за то, что он сказал, что у немцев дороги хорошие. Это правда. Твой отец тоже там был. Он бы тоже видел. Он бы тоже сказал. Просто не успел.

Колька открыл рот. Закрыл.

— Ещё раз скажешь «шпион», — сказал я, — подерёмся. Каждый день буду драться. Хоть ты и больше.

***

Колька не сказал. А через неделю я увидел его у нас во дворе. Он стоял у калитки. Батя чинил крыльцо.

Колька спросил у бати:

— Дядь Петь. А вы правда Берлин брали?

— Брал.

— А мой батя тоже там был. Гусев Иван. Не встречали?

Батя отложил молоток. Долго смотрел на Кольку.

— Гусев Иван Степанович? Сапёр? Сорок седьмая гвардейская?

Колька побелел.

— Он.

Батя сел на ступеньку.

— Встречал. Мы с ним в одной воронке сидели под Кюстрином. Апрель сорок пятого. Его на следующий день… Я его выносил. Не донёс.

***

Колька сидел у нас на крыльце до вечера. Батя рассказывал ему про отца. Всё, что помнил.

С тех пор Колька ходил к бате каждую неделю. Батя учил его плотничать.

А в пятьдесят шестом пришла бумага. Реабилитирован. Батя прочитал. Положил на стол. Ничего не сказал. Только потом, вечером, спросил меня:

— Ну что, сын? Не шпион я теперь?

— Ты никогда не был, бать, — сказал я.