Дед пустил на постой

Нам с Антошкой, трёхлетним, велели освободить комнату в заводском бараке. Комната была ведомственная, а я на заводе не работала. Соседки смотрели косо: жена вора.

Мне было двадцать четыре. Родителей нет — умерли в войну. Из родни — тётка матери, Таисия Павловна, в деревне под Котельничем. Я видела её один раз, на похоронах мамы. Она тогда сказала: если что — приезжай.

Я поехала. На последние деньги. С узлом и Антошкой.

***

Деревня называлась Крутая. От станции семь вёрст. Я дошла к вечеру, Антошку несла на руках последние три.

Дом тёти Таисии стоял на краю. Я постучала. Открыл старик. Высокий, седой, худой. Не тётя.

Я спросила про Таисию Павловну. Он сказал: умерла в позапрошлом году. Дом я купил.

Я стояла у калитки. Темнело. Антошка спал у меня на плече. Идти было некуда. Обратного билета не было. Денег не было.

Я заплакала. Прямо там, у его калитки.

***

Старик постоял. Потом открыл калитку шире.

— Заходи. Не на улице же.

Его звали Игнат Васильевич. Семьдесят лет. Жил один.

Он накормил нас. Постелил мне на лавке, Антошке — на печи. Утром сказал: живи сколько надо. Мне одному дом велик.

Я сказала: мне платить нечем.

Он сказал: а я и не прошу.

***

Потом я узнала от соседей. У Игната Васильевича был сын. В тридцать седьмом его взяли. По пятьдесят восьмой. Он не вернулся. Жена Игната от этого слегла и через год умерла. Невестка с внучкой уехали в город и оборвали все связи — боялись.

Он двенадцать лет жил один.

Он никогда меня не спрашивал, за что сидит мой муж. Ни разу.

***

Я устроилась в колхоз дояркой. Игнат Васильевич сидел с Антошкой. Учил его строгать, ставить силки на зайцев, читать по старой Библии — другой книги в доме не было. Антошка звал его дедой.

Деревня сначала шепталась: приблудная, с ребёнком, у старика живёт. Потом перестали. Увидели, как дед с Антошкой ходят на речку. Как Антошка несёт деду кисет. Как дед на руках несёт Антошку из лесу, когда тот ногу подвернул.

Зимой Антошка заболел — корь. Тяжело. Игнат Васильевич не спал четыре ночи. Сидел у печи, поил его отваром, менял тряпки на лбу. Я приходила с фермы — он говорил: иди спи, я посижу.

***

Игнат Васильевич умер в пятьдесят четвёртом. Во сне. Антошке было восемь.

После похорон я нашла в его сундуке бумагу. Завещание. Заверенное в сельсовете ещё в пятьдесят первом. Дом — мне. И отдельная записка, на листке из тетради, корявым почерком:

«Антоше. Сына я не уберёг. Тебя — уберёг, сколько успел. Будь человеком. Дед Игнат».

***

Николай вышел в пятьдесят седьмом. Приехал в Крутую. Я его встретила у калитки. Не пустила. Сказала: Антошка тебя не помнит. У него был дед. Хватит.

Антон вырос в этом доме. Стал учителем. Записку деда Игната он держит в рамке над столом. А в девяностом году, когда открыли архивы, нашёл дело сына Игната Васильевича. Расстрелян в тридцать восьмом. Реабилитирован в пятьдесят седьмом.

Антон поставил на кладбище в Крутой второй камень рядом с дедовым. С именем его сына. Сказал: пусть хоть так будут вместе.