Соседкину дочку взяла

В январе сорок второго в нашей коммуналке на Васильевском умерла соседка. Вера Николаевна. Учительница. Тридцать лет. Умерла ночью, в своей комнате, за стенкой от меня. От голода.

Утром я услышала, как плачет её дочка. Оленька. Четыре года.

Я вошла. Вера Николаевна лежала на кровати под тремя одеялами. Холодная. Оленька сидела рядом, в пальто, в варежках, и трогала маму за руку. Говорила: мама, вставай. Мама, есть хочу.

Мне было двадцать шесть. Мужа убили в сентябре, под Пулковом. Своих детей не было. Работала на заводе. Получала двести пятьдесят граммов.

***

Детей, оставшихся без родителей, тогда собирали в детские дома. Детдома эвакуировали через Ладогу. Многие не доезжали. Многие умирали в самих детдомах. Это все знали.

Я стояла в дверях и смотрела на Оленьку.

Потом подошла. Взяла её на руки. Лёгкая. Как кошка.

— Пойдём ко мне, Оля.

— А мама?

— Мама спит. Пусть спит.

***

Я забрала её карточку. Детскую. Сто двадцать пять граммов. Плюс мои двести пятьдесят.

Триста семьдесят пять граммов на двоих.

Я делила так: Оленьке — двести. Мне — сто семьдесят пять. Каждый день. Я на заводе ещё получала суп. Жидкий, но горячий. Половину сливала в банку и несла Оленьке.

Оленька спала со мной. Под всеми одеялами — моими и её мамы. Я грела её собой.

На работу я её не брала — нельзя. Оставляла соседке снизу, бабе Нюре, которая уже не вставала. Баба Нюра лежала, а Оленька сидела рядом. Две живые души в холодной комнате.

***

В феврале я упала на заводе. Прямо у станка. Мастер, старый, поднял меня. Посмотрел.

— Сорокина. Ты что, свою пайку отдаёшь кому-то?

Я молчала.

— Кому?

— Соседкиной дочке. Четыре года. Мать умерла.

Мастер долго смотрел на меня. Потом ушёл. Вернулся через час. С бумагой.

— Вот. Направление. В заводской стационар. На две недели. Там кормят. Усиленно. И девочку твою — в заводской детский садик. С питанием. Я договорился.

***

Мы выжили. Обе.

В апреле нас эвакуировали — меня с заводом, Оленьку со мной. Я записала её своей дочкой. Ольга Петровна Сорокина.

В Челябинске, в эвакуации, мы прожили до сорок пятого. Я работала на танковом. Оленька ходила в школу.

Мы вернулись в Ленинград в сорок пятом. В ту же коммуналку. Комната Веры Николаевны была занята. Я узнала: её тело забрали в феврале сорок второго, похоронили на Пискарёвском. Общая могила.

***

Ольга Петровна Сорокина выросла. Стала учительницей. Как её мама. Как Вера Николаевна.

Каждый год девятого мая мы ходили с ней на Пискарёвское. Она клала цветы на общую могилу февраля сорок второго. А потом брала меня под руку и говорила: пойдём домой, мама.

Она звала меня мамой с весны сорок второго. С того дня, когда я вернулась из стационара, и она бросилась ко мне в коридоре и закричала: мама Нина пришла!