Вся деревня договаривала за заикающегося Виктора — только Оля однажды сказала: “Я подожду”
– Вить, а я ведь поступила! – Оля выскочила из молочной навстречу и замахала бумажкой. – В техникум, в область. Тридцатого августа уезжаю!
Виктор как раз скатывал с машины пустую флягу. Фляга вырвалась у него из рук, звякнула об землю и покатилась под крыльцо молочной. Он полез её доставать, лишь бы Оля не видела его лица, и уже оттуда выдавил:
– П-п-поздравляю.
– Спасибо! – засмеялась Оля. – Мама с утра всей ферме рассказала, теперь вот и ты знаешь.
Каждое утро в шесть часов Виктор подгонял к ферме свой ГАЗ-53 с флягами. Девчата выносили фляги. Оля в белом халате брала из каждой пробу, разливала по пробиркам, крутила центрифугу и записывала в тетрадку. Потом махала ему рукой: езжай, мол, всё в порядке. Не первый год он видел её каждое утро. И все эти годы собирался сказать ей одну вещь, да так и не собрался.
– Ты чего такой хмурый? – спросила Оля. – Не рад за меня, что ли?
– Рад, – сказал Виктор.
Это слово у него выходило хорошо, без запинки, потому он его и сказал. А хотел сказать совсем другое.
Заикался Виктор с детства. Мать говорила, что от испуга. Отец пил крепко, а пьяный кричал страшно, вот пятилетний Витька однажды так перепугался, что начал заикаться. Отца давно не было в живых, жили они с матерью вдвоём, а заикание осталось. В школе его дразнили «Ви-ви-витька», учительница, добрая женщина, к доске его не вызывала, ставила четвёрки за тетрадки. Так он и привык молчать, когда можно, и обходить трудные слова, когда нельзя. На «т», на «с», на «з» язык у него вставал, как машина на подъёме, а когда он волновался, то и на любом звуке. Только «да», «нет» и «рад» проскакивали легко. Он и шофёром пошёл, потому что с машиной разговаривать не нужно.
Всю дорогу до райцентра, тридцать километров по грейдеру, Виктор репетировал.
– Оля, не уезжай, – говорил он лобовому стеклу. Выходило гладко, без единой запинки. – Оля, я тебя…
На этом месте язык вставал. Виктор бил ладонью по баранке и начинал сначала. Признаться девушке в любви страшно даже бойкому парню, а заике и подавно.
«В субботу в клубе танцы, – думал он. – Приглашу её, а там, может, и скажу. Хоть как-нибудь, а скажу. Не скажу до отъезда, так она в городе замуж выйдет, и всё».
В субботу в клубе было полно народу. Радиола играла вальсы, парни курили на крыльце, девчата стояли у стенки. Танцы в ту субботу были вроде как Олины проводы, и она пришла в новом голубом платье, которое мать сшила ей в дорогу.
Олина мать, Екатерина Ивановна, заведовала фермой и командовала там всеми, от доярок до директора совхоза, если тот попадался под руку. Сидела она у окна, как на собрании, и за всеми приглядывала. Рядом с ней стоял агроном Вячеслав, холёный, весёлый, в новой рубашке. Его прислали из области два года назад, и на него заглядывались все девчата, кроме Оли. А Екатерина Ивановна давно и открыто прочила его в зятья.
Виктор два танца простоял у двери, а на третьем пошёл к Оле.
– Оля, – сказал он. – П-пойдём т-т…
Слово «танцевать» встало намертво. Виктор стоял перед ней красный и пытался его выдавить, Оля смотрела на него и ждала, а сзади уже хихикали.
– Танцевать он тебя зовёт, Оленька, – громко сказала Екатерина Ивановна на весь зал. – Иди уж, а то он до утра выговаривать будет. Пока он «здравствуй» выговорит, ты уж замуж выйдешь.
– Т-т-тан-цевать, – передразнил Вячеслав и подмигнул парням. – Ольга Николаевна, пойдёмте лучше со мной. Я хоть до конца договорю.
Засмеялись все разом. Смеялись не зло, по-деревенски, но Виктору этого хватило. Он развернулся и вышел, даже дверь за собой не прикрыл.
«Дурак, – ругал он себя, шагая в темноте к гаражу. – Куда полез? Кому ты такой нужен, молоковоз заикастый».
А в клубе в это время Оля подошла к Вячеславу. Радиола как раз замолчала, киномеханик менял пластинку, и было слышно каждое слово.
– Вячеслав Андреевич, вы над чем смеялись? – спросила Оля. – Над тем, что человек слово сказать не может?
– Да я же пошутил, Ольга Николаевна. Шуток не понимаете?
– Над этим не шутят. Он сам ни над кем в жизни не посмеялся. Ни разу.
И пошла к выходу. Екатерина Ивановна крикнула ей вслед: «Олька! Куда?» Но Оля уже бежала по улице к совхозному гаражу: куда ещё Витьке идти, как не к своей машине. Гараж оказался закрыт. Сторож сказал, что Витька завёл свой молоковоз и укатил, а куда, сторож не знал. Оля постояла у ворот и пошла домой.
Дома мать встретила её у калитки.
– Ты что творишь? При всём народе агронома срамишь! Из-за кого, из-за заики?
– Мам, ты его тоже сегодня осрамила, при всех.
– Я его осрамила? – возмутилась Екатерина Ивановна. – Да я ему помочь хотела! Он бы до утра там мычал.
– Ничем ты ему не помогла. Ты за него договорила. Вы все за него всю жизнь договариваете.
Всю следующую неделю Виктор приезжал к ферме и не вылезал из кабины. Девчата сами грузили фляги, Оля выносила тетрадку и протягивала ему в окошко, он расписывался и трогался с места.
В среду она не отдала тетрадку, а прижала её к груди и встала у подножки.
– Вить, выйди. Поговорить надо.
– Н-некогда, – буркнул Виктор, глядя в лобовое стекло. – Молоко с-скиснет.
– Не скиснет, оно холодное ещё. Я ж ему сама температуру мерила. – Оля не уходила. – Ты из-за субботы, да? Так я Вячеславу всё высказала, при всех. Девчата тебе разве не говорили?
– Г-говорили. З-зря ты.
– Это почему же зря?
Виктор хотел объяснить, что заступаться за него не надо, что он не маленький. Что от её заступничества ему ещё стыднее, чем от смеха. Но на это ушло бы полчаса и все слова, какие у него были. Поэтому он только протянул руку за тетрадкой.
– Д-дай распишусь.
Оля отдала тетрадку и отошла. Глаза у неё были обиженные. «Ну и сиди в своей кабине, раз так», – было написано у неё на лице. Виктор расписался и уехал, а потом всю дорогу до райцентра ругал себя самыми последними словами.
Нина Степановна, мать Виктора, заметила, что сын сам не свой, ещё в воскресенье. Была она маленькая, сухая и говорила за двоих, за себя и за сына. А в четверг вечером она поставила перед ним тарелку щей и села напротив.
– Ну и долго ты будешь в кабине прятаться?
– Я не п-прячусь.
– Ага, не прячется он. Мне доярки уже всё рассказали: и про клуб, и про агронома этого гладкого. Всё село знает, один ты делаешь вид, что ничего не было.
Виктор хлебал щи и молчал. Мать подождала и продолжила, уже мягче:
– Витька, ты думаешь, твой отец мне сразу в любви признался? Это он потом запил, а смолоду тихий был. Заикой не был, а полгода вокруг меня кругами ходил. То ведро поднесёт, то забор поправит. А сказать ни слова. Так я ему сама в конце концов сказала: «Сколько ещё кругами ходить будешь? Сватайся уж». Он аж уронил ведро.
– Мам, она уезжает. В город. Учиться.
– Ну и что? Город не заграница, оттуда возвращаются.
– А з-зачем ей т-тут я? – Виктор отодвинул тарелку. – Выучится и найдёт себе г-городского. Т-такого, чтоб не заикался.
– Дурак ты у меня, Витька, хоть и работящий, – вздохнула мать. – Ты сперва скажи ей, а потом уж решай за неё, нужен ты ей или нет.
Но Виктор уже не слушал. «Не нужен я ей, – думал он. – Уедет, выучится. А тут что? Молоковоз да заика».
Двадцать девятого августа, накануне отъезда, к Олиному дому подкатил «газик». Из него вылез Вячеслав с цветами и с бутылкой шампанского. Екатерина Ивановна встретила его на крыльце, как дорогого гостя, и позвала дочь.
– Ольга Николаевна, – сказал Вячеслав при матери. – Завтра я вас довезу до поезда, как мы с Екатериной Ивановной договаривались. А на Новый год, если позволите, приеду к вам в город. Я человек серьёзный и хочу, чтобы вы знали: я жду вашего согласия выйти за меня.
Оля долго молчала, и мать толкнула её в бок.
– Нет, Вячеслав Андреевич, не надо ко мне в город, – сказала Оля. – И цветы заберите. Простите меня.
Вячеслав постоял, потом бросил цветы на скамейку и пошёл к машине.
– Ну и добирайтесь тогда сами! – крикнул он, садясь в «газик». – Мне завтра к шести на поля, некогда мне вас возить.
«Газик» уехал. Екатерина Ивановна схватилась за голову.
– Что ж ты наделала! Автобус в райцентр только в обед, а поезд в восемь сорок. На чём ты поедешь?
– Найду на чём, – ответила Оля и ушла в дом собирать чемодан.
***
Утром, чуть свет, Екатерина Ивановна постучала к Виктору в окно. Он уже не спал, пил чай перед рейсом. Открыл дверь и растерялся: заведующая фермой стоит на его крыльце, платок накинут кое-как.
– Виктор, ты это… – начала она и впервые запнулась сама. – Ты в райцентр сейчас едешь?
– Да.
– Довези Ольку до станции. К поезду, к восьми сорока. Агроном её везти не сможет.
Виктор кивнул. Спросить, что случилось, он хотел, но это было долго. А Екатерина Ивановна всё не уходила, стояла и мяла в руках край платка.
– Ты на меня зла не держи, Виктор. За клуб, – сказала она наконец. – Я ведь не со зла. Я в её годы тоже поступила в городе в техникум, на зоотехника. А тут парень был, тихий такой. Ради него и осталась. А он через год уехал на стройку, и всё, больше я его не видела. А я вот всю жизнь на ферме. Вот и боюсь, чтоб она так же из-за парня тут не осталась. Агронома-то через год-другой в область заберут, с ним бы не пропала, а тут… Понимаешь ты меня?
– П-понимаю, – сказал Виктор.
Он и правда понимал.
Виктор подъехал к Олиному дому, и Оля села в кабину с чемоданом на коленях. Екатерина Ивановна на прощание перекрестила их обоих, хотя в Бога не верила, и машина тронулась.
Долго ехали молча. Полные фляги позвякивали сзади на ямах, солнце уже поднялось, и над полями таял туман. Оля то смотрела в окно, то на Виктора, а он вцепился в баранку и глядел только на дорогу.
«Сейчас или никогда, – думал он. – Тридцать километров до станции. Осталось двадцать пять. Двадцать».
Оля первая не выдержала.
– Вячеслав вчера свататься приезжал, – сказала она, глядя в окно. – С цветами и с шампанским.
– З-знаю, – ответил Виктор. Про «газик» у Олиного дома ему ещё вечером рассказали мужики в гараже. – П-поздравляю.
– С чем это? – Оля повернулась к нему. – Я ему отказала, Вить. Потому он меня и не повёз. Сказал: добирайся сама.
Виктор чуть не проехал поворот. Он посмотрел на неё, потом опять на дорогу, а пальцы на баранке ослабли.
Перед железнодорожным переездом шлагбаум был закрыт: шёл товарный поезд. Виктор остановился и заглушил мотор. В кабине стало тихо.
– Оля, – сказал он. – Я т-т…
Слово встало, как всегда. Виктор зажмурился и сжал кулаки. Сейчас она договорит за него. Спросит: «Ты торопишься?» или «Ты устал?» Все всегда договаривали.
Но Оля молчала. Он открыл глаза и увидел, что она сидит, повернувшись к нему, и смотрит спокойно и ласково.
– Вить, ты не торопись, – сказала она. – До поезда ещё полтора часа. Я подожду.
И Виктора вдруг отпустило. Никто его не торопил, никто не подсказывал, и слова пошли медленно, по одному, но пошли.
– Я т-тебя… каждое утро. Ты пробирки свои… а я смотрю на т-тебя. Я т-тебя люблю, Оля.
Оля ответила не сразу. Она взяла его руку, большую, в мазуте, и прижала к щеке.
– Я знаю, Вить. Я давно знаю. Я всё ждала, когда ты сам скажешь.
Товарный прошёл, шлагбаум поднялся, а они всё сидели.
– Ты поезжай, – сказал наконец Виктор. – Учись. Т-тебе надо. Мать т-твоя правильно хочет, чтоб ты выучилась. А я п-подожду. Это ничего.
Он сам удивился, сколько сказал, целую речь. И ни разу не попросил её остаться, хотя всю неделю только об этом и думал. Выговорить «люблю» было трудно, но решиться на «подожду» оказалось ещё труднее.
– Подождёшь? Правда? – спросила Оля сквозь слёзы.
– Правда. Я т-терпеливый. Сколько лет молчал, сама видишь.
Она засмеялась и заплакала сразу. На поезд они успели за пять минут до отправления.
На зимние каникулы Виктор встречал Олю на станции. Директор совхоза, узнав, кого он едет встречать, дал ему свой «газик». Поезд опоздал на час, и всё это время Виктор ходил по перрону и репетировал про себя.
Оля выскочила из вагона в пушистой шапке и сразу кинулась ему на шею. Екатерина Ивановна, которой Оля ещё осенью написала про Виктора всё как есть, напросилась встречать дочь. Она стояла рядом и терпеливо ждала. Виктор повернулся к ней, хотел что-то сказать и запнулся на первом же слове.
Раньше Екатерина Ивановна договорила бы за него. А теперь только махнула рукой:
– Говори, говори, зятёк. Мы не торопимся.
И Виктор сказал всё, что хотел. Медленно, с запинками, но сам. Он попросил разрешения прийти к ним вечером с матерью свататься, а Оля смеялась и держала его под руку.
Нина Степановна, когда сын вечером позвал её с собой к Оле, только руками всплеснула:
– Ну, слава Богу! А я уж думала, сама за тебя скажу, как отцу твоему когда-то сказала.
Свадьбу сыграли, когда Оля вернулась с дипломом на свою ферму. Виктор и теперь заикается. Только в доме никто за него не договаривает, а все ждут, пока скажет сам.
Автор рассказа G.I.R
