Бабка ела очистки, чтоб нам хватило
Нюрке семь. Зима тридцать третьего.
В избе их пятеро. Бабка Агафья, мамка, Нюрка и двое маленьких — Митька и Сонька. Отца нет. Отца увезли осенью. За три колоска.
Еды тоже нет. Есть картошка. Мешок. Мамка его прятала под полом с сентября. Теперь в мешке на донышке.
***
Мамка варит картошку вечером. Один раз в день. Пять картошин. Одну — Нюрке, одну — Митьке, одну — Соньке. Одну — мамке. Одну — бабке.
Бабка свою не ест.
Бабка чистит. Всем. Ножиком. Тонко-тонко. А очистки складывает в миску.
Потом отдаёт свою картошку Соньке. Соньке три. Сонька плачет, что мало.
Бабка говорит: я уже наелась. Пока чистила.
***
Нюрка видит, как бабка ночью ест очистки. Сидит у печки. Жуёт. Медленно. По одной.
Нюрка спрашивает утром: бабуль, а почему ты кожуру ешь?
Бабка говорит: в кожуре вся сила. Самая польза. Вот вы вырастете — тоже будете кожуру есть. А пока вам мякоть надо. Чтоб росли.
Нюрка верит.
***
В феврале у бабки опухают ноги. Потом руки. Лицо становится круглое и блестящее. Как у Соньки, когда та была совсем маленькая.
Бабка всё равно встаёт. Топит печь. Чистит картошку. Ест очистки.
Мамка говорит: мама, съешь картошину. Хоть одну.
Бабка говорит: Катя, у меня зубов нет. Мне кожура мягче.
Нюрка знает: у бабки зубы есть. Четыре. Она видела.
***
Однажды ночью Нюрка встаёт. Тихо. Берёт свою картошку — она её спрятала за пазуху, не съела. Целую.
Подходит к бабке. Бабка лежит на печи. Дышит тяжело.
Нюрка кладёт ей картошку в руку. Говорит шёпотом: бабуль. Я кожуры наелась. Ты мне сама сказала — в ней сила. Вот. Ешь мякоть.
Бабка открывает глаза. Смотрит на Нюрку. Долго.
Потом ест картошку. Медленно. И плачет.
Нюрка утром ест очистки. Невкусно. Горько. Но она ест.
***
В марте мамка приносит из колхоза мешок жмыха. Где взяла — не говорит. Жмых твёрдый, как камень. Его размачивают и едят.
Бабка поправляется к апрелю. Опухоль сходит.
В деревне той весной умерло сорок человек. У Агафьиных — никто.
***
Анна Ивановна — так Нюрку звали потом, когда она выросла, — всю жизнь чистила картошку тонко. Внуки смеялись: баб, зачем так тонко?
Она говорила: чтобы на мякоть больше осталось.
А очистки никогда не выбрасывала. Сушила. Курам отдавала. Внуки не понимали.
Она не объясняла. Только раз в год, в феврале, варила себе миску очисток. И ела у печки. Одна. Медленно.
