Брат вынес сестру из полыньи

Мне было двенадцать, когда Нюрка провалилась под лёд. В декабре сорок восьмого. На речке за деревней.

Нюрке было семь. Мама велела мне за ней смотреть — мама на ферме, отец погиб. Мы пошли на речку кататься. Лёд был тонкий ещё, только встал. Я говорил Нюрке: у берега. Только у берега.

Она не послушала. Побежала на середину — там лёд был гладкий, блестел. Хотела прокатиться.

Я услышал треск. Обернулся. Нюрки не было. Была чёрная дыра во льду. И вода.

***

Я побежал. Лёд трещал подо мной. Я лёг. Пополз на животе. Как отец учил — он рассказывал про войну, про переправы.

Нюрка вынырнула. Схватилась за край. Лёд обломился. Она снова ушла под воду. Вынырнула. Кричала.

Я дополз. Протянул руку. Не достал. Метр не хватило.

Я снял с себя шарф. Длинный, мамин, шерстяной. Бросил ей конец.

Нюрка схватила.

***

Я тянул. Лёд под Нюркой ломался. Она снова уходила под воду. Держала шарф. Не отпускала.

Я тянул и полз назад. Сантиметр. Ещё сантиметр.

Лёд под мной тоже треснул. Я почувствовал — вода. Холод через штаны.

Я не остановился.

Нюрка вылезла на лёд. Мокрая. Лёд под ней держал. Я тянул её дальше. По льду. На животе. Она — за шарф. Я — назад.

До берега было двадцать метров. Мы ползли их пять минут.

***

На берегу Нюрка не могла встать. Мокрая насквозь. Губы синие. Трясётся. Мороз — десять градусов.

До дома — километр.

Я снял с себя пальто. Надел на неё. Снял валенки — надел ей. Сам остался в мокрых штанах и носках.

Взял её на спину. Понёс.

***

Я нёс её километр. По снегу. В носках. Ноги я не чувствовал после первых двухсот метров.

Нюрка на спине не плакала. Только стучала зубами. И держалась за мою шею.

Я дошёл до деревни. Первая изба — тётки Клавы. Я ввалился в сени. Упал.

Тётка Клава закричала.

***

Нюрку отогрели. Растёрли водкой. Положили на печь. Она проболела неделю — простуда, кашель. Выжила.

У меня отморозились ноги. Пальцы. Фельдшер сказал: могли отнять. Не отняли — успели отогреть. Но два ногтя сошли и больше не выросли.

Мама прибежала с фермы. Увидела Нюрку на печи. Меня — с ногами в тазу.

Она ничего не сказала. Села на лавку. Обняла нас обоих.

***

Мне было двенадцать. Я думал — мама будет ругать. Что не уследил. Что пустил на середину.

Мама не ругала. Никогда. Ни разу потом не вспомнила.

Только когда я уходил в армию, в пятьдесят пятом, она дала мне в дорогу шарф. Тот самый. Мамин. Шерстяной. Сказала: возьми. Он Нюрку вытащил. Пусть и тебя хранит.

***

Нюра выросла. Стала учительницей. Плавать так и не научилась. И на лёд никогда не выходила — даже на каток.

Шарф хранится у неё. Я ей отдал, когда вернулся. Сказал: он твой. Ты за него держалась.