Мельник молол даром для сирот
Это я вам про деда Кузьму расскажу. Мельника. У нас в Ольховке его все помнят.
После войны, в сорок шестом, в Ольховке был детский дом. Сорок сирот. Кормили их по нормам. А нормы — по карточкам. Карточки — на муку. А муки не было. Давали зерно. Рожь. Немолотую.
Зерно надо было молоть. Мельница была одна — у деда Кузьмы. Водяная, на речке. Колхозная, но работал на ней Кузьма один, семьдесят лет. Молол за плату — гарнцевый сбор. С каждого пуда — фунт муки себе. Так положено было. Мельнику на жизнь.
Директор детдома, Анна Петровна, пришла к нему в сентябре. С подводой. На подводе — пять мешков ржи. Месячная норма на сорок детей.
***
Кузьма посмотрел на мешки. Посчитал. С пяти мешков гарнцевый сбор — фунтов двадцать. Двадцать фунтов муки — это сорок детям на три дня.
Он смолол. Насыпал муку в мешки. Все. До фунта. Себе не взял.
Анна Петровна спросила: дедушка, а сбор?
Кузьма сказал: с сирот не беру.
***
Так он молол детдому три года. Каждый месяц. Бесплатно.
А потом — ещё. Сверху. Когда кто-то из колхозников привозил молоть свою рожь, Кузьма брал сбор, как положено. А сбор не ел сам. Ссыпал в отдельный мешок. Раз в месяц отвозил этот мешок в детдом.
Анна Петровна однажды пересчитала. За три года дед Кузьма отвёз детдому сверх нормы девятнадцать пудов муки.
***
В сорок девятом его вызвали в правление. Председатель сказал: Кузьма, на тебя пришла бумага. Ты гарнцевый сбор не сдаёшь в колхоз. Положено — половину сбора в колхоз, половину себе. А ты ни колхозу, ни себе. Куда девается?
Кузьма сказал: в детдом.
Председатель покраснел. Сказал: это расхищение. Колхозное.
Кузьма сказал: моя половина — моя. Я её не ем. Отдаю. А колхозную — сколько скажешь, верну. Из своего.
***
Председатель долго молчал. Потом спросил: сколько тебе лет, Кузьма?
— Семьдесят три.
— А ешь что?
— Картошку. Своя.
Председатель посмотрел на него. На руки — белые от муки, в шрамах от жерновов. Потом взял бумагу. Порвал.
Сказал: колхозная половина — тоже детдому. Пиши так.
***
Дед Кузьма молол до пятьдесят второго. Пока мельницу не закрыли — поставили электрическую в районе.
Он умер в пятьдесят четвёртом. На похоронах были все сорок детдомовских. Те, что ещё не разъехались. И Анна Петровна.
На могилу ему положили не цветы. Каравай. Испекли сами, детдомовские, из муки, которую он намолол в последний раз. Анна Петровна хранила её — последний мешок. Полтора года. Для этого дня.
