Батю дурачком звали

Батю моего в Ольховке звали Ваня-дурачок. Он был такой после контузии. В сорок третьем под Курском его засыпало в окопе. Откопали через сутки. Живого. Но не всего.

Он вернулся домой в сорок пятом. Говорил медленно, путался. Смеялся невпопад. Забывал, куда шёл. Мог стоять посреди улицы и смотреть в небо час. Плакал, когда пролетал самолёт.

Мама ушла от него в сорок седьмом. К другому, в город. Меня оставила. Мне было три.

Мы остались вдвоём. Батя и я.

***

Батя работал в колхозе на конюшне. Это он мог — с лошадьми. Лошади его любили. Он с ними разговаривал, а они слушали.

Дома он делал всё, как умел. Варил кашу — иногда пригоревшую. Стирал — иногда забывал прополоскать. Но он меня любил. Сажал на колени и пел. Одну песню, «Катюшу». Сто раз подряд.

Я с пяти лет делал многое сам. Следил, чтобы батя не забыл печку закрыть. Чтобы ел. Чтобы не ушёл ночью на дорогу — он иногда уходил, когда снился бой.

Деревенские ребята дразнили. Кричали: дурачков сын! Твой батя пыльным мешком ударенный!

Я дрался.

***

В пятьдесят втором, мне было восемь, пришла комиссия. Из района. Женщина и мужчина. Пришли на конюшню, посмотрели на батю. Потом к нам домой.

Женщина сказала: инвалид войны с психическим расстройством. Не может воспитывать ребёнка. Мальчика — в детдом. Отца — в дом инвалидов, в Котельнич. Там уход.

Батя стоял посреди избы и не понимал. Улыбался.

Я встал перед ним.

— Не отдам батю, — сказал я. — И сам не пойду.

— Мальчик, тебе восемь лет…

— Мне восемь. Я всё умею. Печку топлю. Кашу варю. Батю кормлю. Он не дурачок. Он контуженный. Он под Курском был.

***

Женщина сказала: завтра приедем с участковым.

Ночью я не спал. Батя спал и улыбался во сне. Я сидел у окна.

Утром, когда приехала машина, у нашей избы стояли люди.

Не вся деревня. Но много. Мужики с конюшни. Председатель. Фельдшер. И бабка Аграфена, у которой погибли под Курском трое сыновей.

Женщина из района вышла из машины.

Председатель сказал:

— Вы Ивана в дом инвалидов? А кто у нас лошадей будет лечить? Он тридцать лошадей на ноги поставил. Ветеринар к нему советоваться ездит.

Фельдшер сказал:

— Он не буйный. Он тихий. Я его три года наблюдаю.

А бабка Аграфена подошла к машине комиссии. Встала перед женщиной.

— Ты знаешь, где он контузию получил? Под Прохоровкой. Там мои трое легли. А он — живой. Пусть хоть один из той ямы живой дома поживёт. С сыном. Не трогай.

***

Комиссия уехала. Без нас.

Председатель записал батю в штат колхоза — конюхом, с полной ставкой. Фельдшер оформил ему пенсию по инвалидности. Бабы по очереди приносили нам пироги.

Батя прожил до семьдесят девятого. До конца — на конюшне. Я вырос, отслужил, выучился на ветеринара. Вернулся в Ольховку.

На батиных похоронах лошади на конюшне ржали весь день. Конюх новый говорил: никогда такого не было.

А на памятнике я написал: «Иван Гусев. Под Курском был. Отец».