Сестра, которую не позвали

Марина и Лида не разговаривали одиннадцать лет. Поссорились из-за наследства — дом родителей, старый, покосившийся, но с участком у самой реки. Лида хотела продавать, Марина не давала. Слово за слово, крик, хлопнувшая дверь. Потом — суд, потом — тишина.

Марина осталась в доме одна. Держала огород, чинила крышу, топила печь. Ни на минуту не жалела и ни на минуту не забывала. Лида уехала в город, вышла замуж, родила двоих. Изредка Марина слышала о ней от общих знакомых: «Живёт хорошо, но злая стала».

В феврале Марине позвонили из городской больницы. «Ваша сестра Лидия Ивановна в тяжёлом состоянии, просила вас найти. Приезжайте».

Она собралась за час. В голове было пусто, только билась одна мысль: «Одиннадцать лет».

Лида лежала в палате, почерневшая, худая, с иглами в обеих руках. Открыла глаза, увидела Марину и слабо улыбнулась.

— Пришла, — прошептала она. — А я думала — нет.

— Как я могла не прийти, — хрипло сказала Марина. — Ты же сестра.

Они долго молчали. Потом Лида сказала:

— Я дом хотела продать не из жадности. Мне деньги нужны были на Ваньку. У него порок сердца, операция дорогая. Я тебе не говорила. Гордая была. Думала — сама справлюсь.

Марина смотрела на неё, и у неё дрожали губы.

— Ты… почему не сказала?

— А ты бы поверила? Мы же как кошка с собакой были.

— Поверила бы, — глухо сказала Марина. — Господи, Лидка, поверила бы.

Ванька выжил — его прооперировали в тот же год, деньги нашлись через фонд и через людей. Лида поправилась не сразу, но к лету уже сидела на крыльце родительского дома, того самого, укутанная в плед, с кружкой в руках.

— Забирай, — сказала она вдруг Марине, глядя на реку. — Я не хочу продавать. Пусть будет наш.

— Наш, — поправила Марина. — Не мой. Наш.

Они сидели рядом до заката, не говоря ни слова, две пожилые женщины на крыльце, у которых было ещё одиннадцать лет, чтобы наверстать.