Каравай
Зинаида Павловна узнала о свадьбе дочери от соседки по очереди в аптеке.
— Ваша Оля в субботу замуж выходит, — сказала соседка, не скрывая интереса. — Вы-то идёте?
Зинаида Павловна не шла. Её не звали. Полтора года назад она сказала дочери, что Андрей ей не пара: из тех, у кого и руки, и язык одинаково пусты. Оля побледнела и ответила: «Тогда не приходи». С тех пор они не разговаривали. Зинаида Павловна не звонила из гордости, Оля тоже.
В пятницу она не спала. Ходила по кухне, переставляла чашки. К четырём утра достала муку и стала печь каравай.
Каравай она пекла так, как пекла её мать: на заквасе, с косичкой по краю, с колосьями из теста, вылепленными по одному. Такой дочь видела один раз, на свадьбе двоюродной сестры, и тогда, шестилетняя, сказала: «Мама, я хочу такой». Зинаида Павловна обещала.
К полудню каравай стоял на столе, золотой, обёрнутый в вышитое полотенце. Она долго на него смотрела. Потом написала на листке «Оле. Для свадьбы. Мать», зачеркнула «мать», написала «мама», зачеркнула и это. Не написала ничего.
В субботу к одиннадцати она в своём единственном синем костюме стояла у дверей ЗАГСа. Не заходила. Держала каравай обеими руками, прижав к груди. Видела, как подъехала машина, как вышла Оля в белом, как Андрей подал ей руку. Оля подняла глаза и увидела мать.
Они стояли так секунд пять.
Потом Оля пошла к ней через площадь, придерживая платье. Остановилась в шаге.
— Мам, — сказала она. — Ты чего тут?
— Я не к вам. Я… Каравай. Ты просила, когда была маленькой.
Оля смотрела на хлеб, на колосья, вылепленные по одному, и лицо у неё дрогнуло.
— Ты помнила?
— Я всё помнила.
Андрей подошёл следом, осторожно, как подходят к чужой собаке. Постоял. Потом протянул руки: «Давайте я». И впервые за полтора года Зинаида Павловна позволила ему взять что-то у неё из рук.
В зал они вошли втроём. Каравай ломали вместе.