Няня слишком дёшево брала за работу и называла Варю “нашей” — однажды Юля узнала, кем эта женщина была на самом деле

Пятая няня по объявлению позвонила в дверь ровно в девять, минута в минуту. Юля открыла с Варей на руках. На площадке стояла высокая сухая женщина лет шестидесяти, в сером пальто и с большой сумкой через плечо.

– Людмила Сергеевна, – представилась она. – По объявлению. Бахилы у вас есть? Нет? Ничего, я со своими.

И правда, достала из кармана синие больничные бахилы, натянула их на сапоги и прошла в прихожую. Варя уставилась на неё во все глаза и даже палец изо рта вынула.

– Это кто у нас такой? – спросила гостья. – Это Варвара? Ну, здравствуй, Варвара. Руки мыть умеешь?

– Ни хачу, – сказала Варя.

– Правильно, – согласилась няня. – Никто не хочет. А моют все.

Юля засмеялась, хотя смеяться ей в ту неделю было не с чего. До Людмилы Сергеевны приходили четверо. Одна, студентка, всё время смотрела в телефон, вторая курила на лестнице, третья сразу спросила, можно ли приводить с собой внука. Четвёртая назвала такую цену, что Юля только рот открыла. А через неделю у Юли кончался отпуск за свой счёт, и начинались смены.

Сели на кухне. Людмила Сергеевна расспрашивала коротко и строго, как врач на приёме. Во сколько Варя встаёт, чем её кормят, что она не ест, чем болела. Юля отвечала и сама удивлялась: её никто так подробно не расспрашивал даже в детской поликлинике.

– Я процедурной сестрой тридцать с лишним лет отработала, – сказала Людмила Сергеевна. – С детьми умею. Сутки ваши меня не пугают. Приезжать буду с вечера, накануне смены. Переночую, а утром вы спокойно уйдёте. Сколько вы платить собирались?

Юля назвала. Няня покачала головой.

– Много. Пятнадцать тысяч хватит.

– Как это – хватит? – не поняла Юля. – Другие куда больше просили.

– Другие пусть просят. Мне деньги не главное. Мне дело нужно, на пенсии я с тоски скоро завою. Только ключ мне свой дайте, деточка. Я поздно приезжаю, звонить не хочу, ребёнка разбужу.

Ключ Юля не дала. «Нет уж, – подумала она. – Чужому человеку ключ в первый же день? Сама открою». Так и сказала. Людмила Сергеевна пожала плечами: «Как хотите». А дешевизна эта Юлю всё-таки насторожила. Хорошего задёшево не бывает, это она знала твёрдо.

Было Юле двадцать шесть. Работала она фельдшером на скорой, сутки через двое, и растила Варю одна. Квартира досталась ей от бабушки, двушка на третьем этаже старой пятиэтажки.

Бабушка-то Варю и нянчила первый год, а потом умерла, прямо в больнице, куда Юля сама же её и отвезла. Отец Вари, Денис, работал вахтой на Севере. Когда Юля сказала ему, что беременна, он помолчал в трубку, а потом ответил: «Не мой». И больше не звонил. Отец не признал ребёнка – вот и весь разговор. В ясли мест не было, а в садик брали только с трёх. Юля перебивалась соседками, отпрашивалась, меняла смены. Долго так тянуть было нельзя: с подстанции уже намекали, что держать её не станут.

С ноября Людмила Сергеевна стала ходить к ним, как на службу. Приезжала вечерним автобусом накануне смены, спала в зале на диване, а утром Юля убегала на подстанцию. Возвращалась она через сутки в чистую квартиру. Варя спала по часам. Ела кашу, которую раньше выплёвывала. Суп стоял на плите, бельё было поглажено, а на холодильнике висел листок: «Температура 36,6. Стул хороший. Съела всё».

– Людмила Сергеевна, ну зачем вы гладите? – сказала Юля как-то утром. – Я вас не за этим звала.

– А кто за тебя гладить будет? – удивилась та. – Ты с суток придёшь, тебе спать надо, а не с утюгом стоять.

Варя за месяц выучила при ней больше слов, чем за полгода. Говорила «градусник», «каша», «ни хачу» и почему-то «безобразие». А ещё няня для смеха купила Варе детские синие бахилы, и та ходила в них по квартире, как доктор. Людмилу Сергеевну она звала «Мия», потому что «Мила» не выговаривалось. А Людмила Сергеевна, строгая, в бахилах, Варе одной улыбалась, и строгость с её лица тогда сходила.

Только странности шли одна за другой. Как-то Юля пришла со смены, а Варя сидит на полу в новом платье, красном, в горошек. Юля такого не покупала.

– Это откуда?

– На рынке взяла, копейки, – отмахнулась няня. – Ей старые-то все малы, ты не видишь, что ли? Растёт девка.

Через неделю было второе платье, голубое. Потом тёплые колготки, шапка с помпоном. Юля пробовала отдать деньги, Людмила Сергеевна их не брала: «Копейки же, говорю». А однажды Юля услышала из комнаты, как та ворчит над Варей, которая не хотела надевать носки:

– Упрямая. Ну упрямая, в нашу породу.

– В какую вашу? – спросила Юля, заглянув в дверь.

Няня осеклась. Потом ответила, не поднимая головы:

– В бабью, говорю. Все мы, бабы, упрямые.

«Подвох где-то есть», – думала Юля ночью. Но где, понять не могла.

А в конце ноября её окликнула с лавки у подъезда Римма Павловна с первого этажа. Римма Павловна была старше всех в доме и знала про всех всё. С лавки она не слезала с апреля по ноябрь.

– Юленька, а нянька-то твоя, она кто тебе? – спросила она громким шёпотом. – Родня?

– Нет. По объявлению. А что?

– А то, что она с лета тут на лавке сидела. Раз в неделю приезжала. Сядет и сидит, на твои окна смотрит. Я уж думала, из опеки какая. Хотела тебя предупредить, да забыла. А она вон, у тебя теперь служит.

Юле стало не по себе. С лета? Объявление-то она дала в октябре. Весь вечер она ходила по квартире и не находила себе места. «А вдруг и правда опека? Вдруг её подослали? Скажут, мать по суткам работает, ребёнок у чужих, и отнимут». Позвонить было некому. Спросить впрямую Юля побоялась.

А в декабре Варя заболела. Температура к вечеру полезла вверх, до тридцати девяти. Юля фельдшер, всё знала, всё сделала, а руки всё равно тряслись. Людмила Сергеевна, которая после Юлиной смены уже собиралась на вечерний автобус, снова сняла пальто.

– Никуда я не поеду. Ты сутки не спала, а днём ещё с Варей возилась. Ложись, я посижу.

– Людмила Сергеевна, да что вы, я сама посижу!

– Ложись, кому говорю!

Юля легла и не заметила, как уснула. Проснулась в четыре. В комнате горел ночник. Людмила Сергеевна сидела у Вариной кроватки, которую придвинула поближе к батарее, и мерила температуру.

– Тридцать семь и две, – шепнула она. – Спадает. Иди, чайник поставь!

Пили чай на кухне в четыре утра. И тут Юля вдруг рассказала всё. Про бабушку, про смены, про подстанцию, которая грозит уволить. И про Дениса.

– Он мне так и сказал: «Не мой». По телефону. Даже не приехал. Будто я его обманывала. А мне никто, кроме него, и не нужен был.

У няни дрогнула в руках чашка. Она поставила её на стол, встала и ушла в ванную. Долго лилась вода. Вышла она с красными глазами.

– Мыло в глаза попало, – объяснила она. – Иди спать, Юля. Утро уже.

«Тётя Люда», – назвала её Юля в то утро в первый раз. Сама не заметила, как вышло. Хорошо ей было, спокойно. Будто кто-то старший наконец стоял у неё за спиной.

После Нового года Людмила Сергеевна раздевалась в прихожей, торопилась, и из её сумки выпала на пол фотография. Юля подняла. На фотографии была Варя. Варя на качелях во дворе, в той самой шапке с помпоном. Только Юля эту фотографию не снимала. И фотография была не из телефона, а напечатанная, на хорошей бумаге.

– Это что? – спросила Юля.

Няня выхватила карточку у неё из рук.

– Для себя сняла. Нельзя, что ли? Девочка хорошая.

И ушла к Варе. А Юля осталась в прихожей. Ей стало страшно по-настоящему. Кто снимает чужого ребёнка и печатает карточки? «В нашу породу», – вспомнила Юля. И как чашка у няни дрогнула, когда речь зашла про Дениса. «Неужели родня какая?».

Вечером она нашла в телефоне снимок паспорта Людмилы Сергеевны, который сделала ещё в октябре, на всякий случай. Фамилия там была чужая, не как у Дениса. А прописка стояла в соседнем районе, в посёлке за два часа автобусом. Посёлок тоже был незнакомый: Денис про свой дом никогда не рассказывал, всё больше про вахту.

В выходной Юля отвела Варю к Римме Павловне и поехала туда сама. Нашла дом, такую же пятиэтажку, как у неё. Нашла подъезд. Позвонить в квартиру Людмилы Сергеевны она не решилась, да и не было её дома: по субботам она, говорила, ездит к подруге. У подъезда женщина в пуховике выбивала коврик. Юля подошла к ней.

– Простите, вы Людмилу Сергеевну знаете? С третьего этажа?

– Люду-то? Как не знать. Всю жизнь соседи. А вы кто ей?

– Я… из поликлиники, – соврала Юля. – Она к нам ходила. Что-то давно не заходит.

– А её теперь и дома не застать! – рада была соседка поговорить. – Она ж теперь к вам в город ездит, там и пропадает. Внучку нянчит.

– Какую внучку? – спросила Юля, и голос у неё сел.

– Как какую? У Дениса, сына её, дочка там растёт. Денис-то сам на Севере, вахтами. Люда говорит, вылитый Денис девчонка, прямо одно лицо. Упрямая, говорит, в нашу породу. Карточку мне показывала, на качелях.

Юля поблагодарила и пошла к остановке. До автобуса был час, и весь этот час она простояла на морозе. Обидно ей было до слёз. Людмила Сергеевна – мать Дениса. Родная бабушка. С осени она ходила к ним в дом, мыла Варю, гладила бельё, пила с Юлей чай в четыре утра, и всё это время врала. «А я её тётей Людой назвала, – думала Юля. – Дура. Дура доверчивая».

Вечером Людмила Сергеевна приехала, как обычно, на ночь перед Юлиной сменой. Юля встретила её в прихожей и не дала раздеться.

– Я сегодня у вас была, – сказала она. – С соседкой вашей поговорила. С той, что коврики выбивает.

Няня побелела. Постояла, держась за вешалку. Потом села на табуретку прямо в пальто.

– Ну вот, – сказала она. – Узнала, значит. Я знала, что рано или поздно узнаешь.

– Зачем вы врали?

– А как мне было не врать? – Людмила Сергеевна подняла на неё глаза. – Денис мне ничего не сказал. Ни про тебя, ни про ребёнка. Я от его товарища узнала, прошлой весной. Тот выпил у нас на кухне и проговорился: «Дениска-то от девчонки своей бегает, а девчонка родила». Я Дениса спрашиваю, а он: «Мам, не лезь! Не мой ребёнок». А я в его телефоне карточку твою увидела, с животом. Раз хранит – значит, его ребёнок, врёт он. Товарищ-то его и имя твоё назвал, и что на скорой ты работаешь. А подстанция у вас одна на весь район. Постояла я у подстанции, поглядела, куда ты после смены идёшь. Посмотреть хоть издали хотела.

– И сидели на лавке.

– Сидела. С лета сидела. Подойти боялась. Кто ж мать подлеца на порог пустит? Ты бы меня пустила, если бы я тебе сказала: здравствуй, я Денисова мать? Выгнала бы. Правильно бы и сделала. А тут объявление твоё на двери подъезда. Я и пришла. Фамилия у меня по второму мужу, думала, не догадаешься. Думала, хоть так рядом побуду.

Юля слушала и не могла ни простить, ни пожалеть. Слишком было обидно.

– Уходите, – сказала она. – Не нужна мне ваша помощь. И ключа у вас нет, и не будет. Уходите!

Няня встала, поправила сумку на плече. В дверях она обернулась.

– Варе скажи, что Мия уехала, – попросила она. – А то плакать будет.

И ушла на последний автобус.

Неделя без неё вышла самая тяжёлая за весь год. Юля меняла смены, умоляла подменить, брала одни дневные. С Варей днём сидела Римма Павловна. Сидела она по-своему. Однажды Юля пришла, а Варя за обе щеки уплетает селёдку.

– Римма Павловна, ей же нельзя селёдку, она маленькая!

– А она просила, – обиделась Римма Павловна. – Я что ж, дитю откажу? Мы в детстве и не такое ели.

Варя каждый вечер стояла у двери и спрашивала: «Мия? Мия де?». Юля объясняла, что Мия уехала. Варя не верила. Она брала свои синие бахилы, которые Людмила Сергеевна купила ей для смеха, и надевала их на тапки. И ждала. А Юля потом плакала в ванной, чтобы Варя не видела.

В субботу под окнами остановилась машина. Юля выглянула и узнала Дениса по красной куртке, по походке. С вахты, видно, вернулся. А на лавке у подъезда сидела Людмила Сергеевна. Приехала она с утра, как раньше, посидеть и посмотреть на окна. Денис вышел из машины и встал перед ней.

Юля накинула куртку и спустилась. На последнем пролёте она остановилась. Сквозь приоткрытую дверь подъезда всё было слышно.

– Мам, ты что творишь? – говорил Денис. – Ты мне что по телефону наговорила? Чужого ребёнка нянчишь! Ты меня позоришь на весь район!

– Чужого? – переспросила Людмила Сергеевна. – Ты, Денис, хоть раз её видел? Хоть на карточке? Упрямая она, как ты был. Уши твои, нос твой. Достань свои детские карточки – одно лицо.

– Не мой это ребёнок!

– Твой. И ты это знаешь не хуже меня. Боишься ты, сынок. Алиментов боишься и что свобода кончится. Вот и твердишь своё «не мой».

– Мам, поехали домой. Хватит!

Мать встала с лавки. Была она ниже сына на голову, а Денис под её взглядом глаза опустил.

– Никуда я с тобой не поеду. Я тебе так скажу, Денис. У меня теперь внучка есть. А сына нет. Пока не признаешь – сына у меня нет.

Денис постоял, открыл рот, закрыл. Потом махнул рукой, сел в машину и уехал.

Юля вышла из подъезда. Людмила Сергеевна стояла у лавки одна, ссутулившись, в своём сером пальто, и смотрела вслед машине. Юля подошла к ней и достала из кармана куртки второй ключ, бабушкин, на зелёной ленточке. Носила его с собой на случай, если свой потеряет.

– Возьмите, – сказала она. – Смена у меня в понедельник в восемь. Не опаздывайте.

Няня посмотрела на ключ, потом на Юлю. Губы у неё задрожали.

– Юля… Ты же меня выгнала.

– Выгнала. А теперь зову. Вы от сына при мне отказались, из-за Вари. Я это видела. И вы мне не чужая, Людмила Сергеевна. Вы Варе бабушка.

Няня взяла ключ, сжала его в кулаке и заплакала прямо там, у подъезда. Юля обняла её.

Жалко ей было эту женщину до слёз, и стыдно, что выгнала. А ещё ей было легко. Как будто с плеч сняли мешок, который она таскала с того самого дня, как Денис сказал «не мой».

В окне первого этажа отодвинулась штора. Римма Павловна смотрела на них и крестилась.

В марте Юля пришла со смены рано утром. В квартире пахло блинами. На кухне Людмила Сергеевна заплетала Варе две тоненькие косички, а Варя вертелась и командовала: «Ещё! Ещё бантик!».

– Мама! – закричала Варя и сползла со стула. – Баба Мия бины пекла!

Юля ахнула. «Баба Мия» Варя сказала в первый раз. Людмила Сергеевна покраснела и отвернулась к плите, будто блины у неё подгорали.

– Садись, – буркнула она. – Остынут.

Юля поставила на стол ещё одну кружку, для себя, и села рядом с ними. Спать хотелось так, что глаза слипались. Но она ела блины и из-за стола не вставала.

Денис на прошлой неделе позвонил матери и спросил, какой у Вари размер ноги. Больше ничего не спросил. Пусть пока так. Главное Юля уже поняла: одной тянуть не нужно. Помощь можно брать, даже если она приходит в бахилах и от родни того, кто тебя бросил.