Колыбель от гробовщика

У нас в Заречном Евсея-гробовщика за руку не здоровались. Не со зла. Просто: «К смерти привык, пусть и ходит рядом с ней». Он ходил один по деревне, высокий, молчаливый, руки как лопаты, и всю жизнь делал гробы. Хорошие. Мастер был лучший на сто вёрст. Но кто ж захочет брать у такого?

В ту осень овдовела Таисья. Муж её, Фёдор, погиб на лесопилке: бревно сорвалось. Осталась одна, на сносях, с коровой и покосившейся избой. А деревенские бабы смотрели на неё как на чумную: «Не к добру. Муж погиб, ребёнок без отца родится».

Колыбель ей была нужна. Старую, прадедову, в голодный год пустили на дрова. А новую сколотить хорошо умел только Евсей.

Пошла она к нему в декабре, в метель.

— Сделай мне колыбель, Евсей.

Он смотрел на неё долго.

— Не возьму. Тебе нельзя от меня. Руки у меня в смерти. А ты на сносях.

— Мне уже всё нельзя, — сказала Таисья. — Муж погиб, а я ем и сплю. Хуже не будет. А колыбель мне нужна.

Он ничего не ответил. Развернулся и ушёл в сарай. Через три недели принёс на плече колыбель, берёзовую, лёгкую, с солнышком, вырезанным на изголовье. Положил на пороге и стоял, мял шапку.

— Сколько?

— Не надо мне, — сказал он. — Пусть спит.

Таисья родила в январе девочку и положила в колыбель. Та спала так, будто лежала там всегда.

А через месяц, ночью, к Евсею пришли сразу три бабы. Постучали тихо, виновато, как к врачу: «Евсей, а ты бы нам колыбельку не смог? Ты ж Таськиной сделал, дитя спит, как ангел».

— Для живых? — переспросил он, и голос у него сорвался. — Для живых с радостью.

Теперь, говорят, в нашей деревне человек пятьдесят росло в его колыбелях. И никто уже не говорит про него «гробовщик». Говорят: «Евсей-мастер».