Бутылки Гриши
Я работаю в «Продуктах» на Заводской двадцать три года и знаю про покупателей всё, даже то, чего они сами про себя не знают.
Гришу я помню ещё Григорием Ивановичем, слесарем с завода. Лет десять назад у него умерла жена, потом завод закрыли, и он начал пить. С тех пор каждое утро в один и тот же час приходил с мешком бутылок, собранных по дворам и помойкам, сдавал их и получал свои копейки. Все ждали, что он купит «беленькой». Я тоже ждала.
А он брал буханку хлеба, пакет молока и говорил: «Запиши на Нинку из четырнадцатого дома. Я потом заберу». Я думала, родня. Записывала.
Через месяц Нина зашла сама, с мальчиком лет девяти. Худая, с серыми кругами, санитарка в две смены, муж у неё умер в прошлом году. «Спасибо, что оставляете нам хлеб, — сказала она. — Я не знаю, кто платит». Я не знала, что ответить, и сказала: «Магазин оставляет». Соврала.
Выяснилось всё в январе. Тёма, её мальчик, возвращался из школы и увидел, как Гриша ставит на подоконник их окна пакет с хлебом и молоком и торопливо уходит. Мальчишка рассказал матери. Нина пришла ко мне и спросила: «Это он?» Я кивнула.
Она нашла его вечером у гаражей, я потом слышала от неё самой.
— Гриша, зачем?
— Серёжа твой, — сказал он, глядя себе под ноги, — один не отвернулся от меня. Когда я жену схоронил и запил, все говорили: «Алкаш». А он приходил, сидел со мной на кухне и молчал. Потом умер. А я остался в долгу.
— Мы не просили.
— Знаю. Не говори никому. Тёмке скажи, чтоб молчал. А то и ему стыдно будет, и тебе. А так я просто бутылки сдаю.
В прошлую пятницу он принёс бутылок вдвое больше обычного. «Праздник?» — спросила я. «Тёмке портфель надо. Старый развалился». Высыпал всё в приёмник, пересчитал выручку, вздохнул и положил деньги на прилавок: «Не хватает. Сколько можно добавить?» Я добавила из своих и никому не сказала.
Они с Ниной пошли выбирать портфель вместе. Синий, со светоотражающей полоской.
Гриша и сейчас пьёт. Врать не буду, не изменился. Но бутылки сдаёт, хлеб берёт, и я пишу «на Нинку», и теперь знаю, на кого.