Родительский день

В детском доме по воскресеньям был родительский день, и к двенадцати все вставали у окна, выходящего на ворота.

Алёне было девять. К ней никто не приезжал: мать лишили прав, когда Алёне было четыре, и больше о ней не слышали. Но каждое воскресенье Алёна надевала синее платье с оторванной пуговицей, садилась на подоконник и говорила остальным: «Мама сказала, может приехать».

Её никто не разоблачал. В детском доме вообще не разоблачают друг друга: слишком многим нужно то же самое.

Повариха тётя Шура вышла во двор покурить, как всегда в воскресенье в двенадцать, и увидела в окне эту девочку. Пятый месяц одно и то же. Она потушила сигарету, вернулась в кухню, сняла фартук.

— Ты куда? — спросила посудомойка.

— На родительский день.

Тётя Шура поднялась в игровую, взяла Алёну за руку.

— Пойдём. Мать твоя не приедет, она в другом городе. Зато у меня в кухне пирожки с капустой, и никто их не ест.

Алёна смотрела на неё и молчала. Потом тихо спросила:

— Вы кто?

— Тётя Шура. Повариха. Ты меня в столовой видела.

— А почему вы пришли?

— Потому что воскресенье. В воскресенье все ходят к своим.

Они сидели на кухне до вечера. Алёна съела пять пирожков, рассказала про оторванную пуговицу, про то, что боится темноты, и про то, что маму не помнит, только запах и то, как мама пела одну и ту же строчку.

Тётя Шура слушала, а потом пришила пуговицу.

В следующее воскресенье Алёна уже ждала у окна не ворота, а дверь на кухню. И следующее. И следующее. Через два месяца тётя Шура пришла к директору. Ей пятьдесят шесть, живёт одна, квартира двухкомнатная, зарплаты хватит.

— Это опека, — сказала директор. — Это бумаги, комиссия.

— Давайте бумаги.

Оформляли год. В день, когда тётя Шура забирала Алёну, девочка вышла к воротам с одной сумкой, оглянулась на окно третьего этажа, где просидела столько воскресений, и вдруг спросила:

— А у вас есть синее платье, чтобы я это больше не надевала?

— Будет, — сказала тётя Шура. — Завтра пойдём покупать.