Не простила

Брат не пришёл на похороны мамы.

Я хочу сказать это сразу, чтобы вы понимали, о чём пойдёт речь. Он жил в соседнем городе, в двух часах на электричке. Я позвонила ему в три ночи, когда мамы не стало. Он ответил: «Приеду». Не приехал. Ни на похороны, ни на девять дней, ни на сорок. Потом прислал смс: «Прости, дела». Я заблокировала его номер.

Это было восемь лет назад.

В марте мне позвонила его жена, которую я видела один раз, на свадьбе. Голос у неё был чужой, бесцветный. «Косте нужна почка. Мы проверили всех родственников. Подходите только вы».

Я положила трубку и просидела на кухне до темноты.

Вы думаете, я сразу собралась и поехала? Нет. Я неделю ходила по квартире и разговаривала с мамой вслух, не стесняясь, как все, кто остался один. «Мам, что мне делать? Он не пришёл. Ты умирала, а его не было».

Мама молчала, как молчат все мёртвые, и от этого было ещё хуже.

Я пошла к врачу, потому что мне нужно было знать, что будет на самом деле. Врач сказал: операция сложная, но жить с одной почкой можно. «Решите сами. Никто не вправе вас заставить».

Через неделю я приехала в больницу. Он лежал серый, исхудавший, с жёлтыми белками. Увидел меня и отвернулся к стене.

— Я не простила, — сказала я с порога. — Чтоб ты знал. Ни за маму, ни за похороны. Я не пришла прощать.

— Я понимаю, — тихо сказал он.

— Я пришла, потому что не хочу быть человеком, который отказал. Это для меня. Не для тебя.

Он ничего не ответил. Только плечи его мелко задрожали.

Операция прошла хорошо. Когда я проснулась, на тумбочке лежала записка его косым, мальчишеским почерком: «Лидка, я трус был. В ту ночь мне позвонили, что на работе проверка. Я выбрал проверку. Это не оправдание. Я не знаю, как с этим жить». Я прочла и положила под подушку.

Через месяц он приехал ко мне без звонка, с банкой маминого варенья, которую хранил все эти годы: мама передала ему в свой последний приезд.

— Я не умею просить прощения, — сказал он на пороге.

— Не проси. Заходи, чай поставлю.

Мы сидели на кухне, где мама пекла нам по субботам оладьи, и молчали. Но уже не так, как молчали восемь лет.