Внучок не звонил

Телефон зазвонил в обед.

— Бабушка, это я, — сказал в трубке хриплый мужской голос. — У меня беда.

Клавдия Ивановна, семьдесят девять лет, держала в одной руке половник, в другой трубку и смотрела на кухонный стол, за которым её внук Серёжа доедал вторую тарелку борща.

— Серёженька? — сказала она в трубку, не отрывая глаз от настоящего Серёжи, который перестал жевать. — Ты что-то охрип.

— Простудился. Бабуль, я попал в аварию. Человек пострадал. Нужны срочно деньги, иначе меня посадят.

— Ай-яй-яй, — сказала Клавдия Ивановна и поманила настоящего Серёжу пальцем. Тот вытер рот и подошёл. Она показала на трубку и шепнула одними губами: «Это ты в аварии?» Серёжа выпучил глаза и схватил свой телефон.

— Сколько надо, внучек?

— Четыреста тысяч. Курьер заберёт.

— Четыреста! У меня и нет столько. Есть двести, на смерть откладывала.

— Это тоже подойдёт, — быстро сказал голос.

Серёжа набирал 102 и показывал бабушке большой палец. Клавдия Ивановна кивнула и включила режим, который в семье называли «бабушка на сцене».

— А скажи, внучек, — протянула она, — ты помнишь, как мы тебя в детстве называли?

Пауза.

— Ну… Серёжа.

— Не-ет, ласково!

— Серёженька.

— Нет, это я только что сказала. А вот как тебя дедушка называл?

Голос помолчал.

— Бабушка, у меня нет времени…

— Конечно, нет времени. В аварии же. Ты адрес скажи, куда курьера звать. Я чайку ему налью.

Адрес продиктовали. Серёжа записал и показал полицейским по телефону.

— Бабуль, — вдруг сказал голос другим тоном, — ты меня любишь?

— Любила, — сказала Клавдия Ивановна, — пока ты не позвонил.

В трубке щёлкнуло.

Через сорок минут позвонили в дверь. На пороге стоял парень лет двадцати в кепке, с пакетом и бегающими глазами.

— Я от Серёжи. За деньгами.

— Проходи, — сказала Клавдия Ивановна и посторонилась. — Чай будешь?

За его спиной выросли двое в форме. Парень повернулся, чтобы бежать, и увидел на лестнице третьего.

Клавдия Ивановна вернулась на кухню, налила себе борща и села напротив внука.

— Двести тысяч, — сказала она с удовольствием, — остались на смерть. Теперь можно ещё лет двадцать.