Пастух Яша

Яшку нашего звали простачком, хотя простачком он не был, а был просто особенный. Тридцать лет ему было, а головой как десятилетний. Читать не умел, считал до десяти. Дети дразнили, бабы жалели, мужики в бригаду не брали: «С ним толку нет».

Только скот его слушал. Любую корову он находил по голосу, любую, что отбилась от стада, приводил за собой, как котёнка. Бык Гром, злой, мужиков бивший, при Яшке опускал голову и шёл рядом, как телёнок. Яша разговаривал с ними на языке, которого мы не понимали: тихо, на «у-у», «ага», «пойдём».

Председатель, человек практичный, сказал: «Пусть пасёт. Хуже не будет». И дал ему кнут и пять рублей в месяц. Это Яша считал не зарплатой, а жалостью.

Летом пятьдесят пятого на Мокрой гриве ударила гроза. Стадо в сто двадцать голов пасли Яша и двое мальчишек. Небо почернело за минуту, молния ударила в одинокую берёзу.

Коровы, обезумев, рванули к реке, а река в те дни вздулась после дождей. Мальчишки закричали, побежали следом и отстали. Яша остался.

Он встал на пути стада. Один, с кнутом, который никогда не поднимал. Развёл руки и закричал не по-человечески: протяжно, низко, на «у-у-у». Бык Гром, шедший впереди, остановился. Потом остановилась корова за ним. Потом ещё. И всё стадо, весь страх на себе несшее, встало, каждая корова замерла, дрожа. Яша шёл вдоль них, нащупывая руками головы, и пел им свою «у-у».

Молнии били рядом. Вода подступала к ногам. Он держал стадо три часа, пока гроза не прошла. Ни одна не утонула.

Утром в деревне председатель стоял перед Яшей, мокрый, красный, и хотел что-то сказать, но слов не нашёл. Он только снял кепку.

С того дня Яше платили сорок рублей, как старшему пастуху. Дали кнут с серебряным колечком и сказали, что стадо теперь только его. Дразнить его детям не давали: родители первыми одёргивали. А когда Яша проходил по деревне, с ним здоровались.