Тётка из Ленинграда

Тётка Тамара приехала к нам в сорок седьмом, в ноябре, с одним узелком и взглядом, который я, восьмилетний, не понимал. Она была сестрой моей матери и всю блокаду просидела в Ленинграде. Мать встретила её на станции, увидела и села прямо на чемодан, потому что ноги не держали.

Тётка была такая худая, что шаль висела на ней, как на вешалке, и ела так, что смотреть было больно: медленно, по крошке, закрыв глаза, а после еды долго держала в руках пустую тарелку.

Спать её положили на печку. Утром мать обнаружила, что в подушке что-то твёрдое. В наволочке, в соломе тюфяка, под половицей у печки, в сундуке, в валенке — везде были засохшие корки. Чёрные, твёрдые, как камень. Тётка прятала хлеб.

Мы с сестрой, как водится у детей, придумали дразнилку. «Тётка-хлебница». Хохотали, тыкали пальцами. Тамара смотрела на нас спокойно и ничего не отвечала, только перекладывала корки в другое место.

Мать услышала дразнилку один раз. Взяла меня за ухо, отвела в сени и сказала тихо, так, что я запомнил на всю жизнь:

— Ты хлеба не голодал ни дня. Она — девятьсот. Не трогай её хлеб. И чтоб я больше не слышала.

Я ничего не понял. Но перестал.

В январе я проснулся ночью и увидел, как тётка Тамара, тихо ступая, подходит к моему тулупу, висящему у двери, и что-то кладёт в карман. Утром в кармане лежала целая краюха ржаного хлеба и два куска сахара.

— Это зачем? — спросил я.

— Мало ли, — сказала тётка. — Идёшь в школу по метели. А ну как…

Она не договорила. Краюху я понёс в школу и не съел, принёс обратно. Тётка посмотрела и ничего не сказала, но в тот вечер ела с нами за общим столом, не закрывая глаз.

Прятать хлеб она не перестала никогда. У матери на кухне в каждой буханке находили отрезанный ломоть, и мы не обращали внимания, как не обращаешь внимания на то, что кто-то шепчет за едой.

Когда тётка Тамара умерла, мне было шестьдесят, а ей девяносто один. На печке нашли холщовый мешочек с сухарями. Мы положили один ей в карман платья, перед тем как закрыть гроб. Мало ли.