Вынес нас из горящего вагона
Мне было пять. Я помню не всё. Помню запах. И дядю с чёрным лицом.
Это было в августе сорок второго. Нас везли из Сталинграда. Маму, меня и сестрёнку Олю. Ей было два. Вагон товарный, на полу солома. В вагоне — одни женщины и дети. Человек сорок.
Поезд стоял на маленькой станции. Ночью. Мама сказала: спи, это ещё не скоро.
А потом загудело. И стало светло, как днём.
***
Я проснулась от крика. Мама держала Олю и кричала. Солома горела. Дверь вагона была закрыта снаружи — на засов. Чтобы ночью никто не выпал.
Женщины колотили в дверь. Дым шёл в глаза. Я не видела маму. Я видела только огонь у стенки и чьи-то ноги.
Я легла на пол. Там было меньше дыма. Я не знаю, кто меня этому научил. Наверное, никто.
***
Потом дверь поехала в сторону. С грохотом. И в вагон влез дядя.
У него было чёрное лицо. И мокрая тряпка на голове. Он хватал детей. Первых попавшихся. И выбрасывал наружу. Прямо из двери. А снизу кто-то ловил.
Он схватил меня. Я помню его руки. Горячие. И как он сказал: не бойся, дочка.
Меня поймала тётя в железнодорожной форме. Положила на траву. Я смотрела, как дядя опять лезет в вагон.
***
Он лазил туда шесть раз. Я считала. Я тогда умела до десяти.
На шестой раз он вылез с Олей. И с мамой. Мама держалась за его рубашку. Рубашка на нём горела.
Его повалили на землю, стали забивать огонь. Пиджаками, руками.
Он лежал на траве и говорил: там ещё есть. Там ещё есть.
А вагон уже весь горел.
***
Мама потом сказала, что это был стрелочник. Со станции. Звали Фёдор Ильич. Ему было лет сорок. Когда загорелись вагоны — от немецкой бомбы, — все побежали в укрытие. А он побежал к вагонам. Сбивал засовы ломом. Наш был третий.
Из нашего вагона он вынес четырнадцать детей. И пять женщин.
Утром нас посадили в другой поезд. Мама хотела найти Фёдора Ильича. Ей сказали: в больнице. Обгорел сильно. Поезд ушёл через час.
***
Я выросла. Стала учительницей. В шестьдесят восьмом поехала на ту станцию. Нашла его. Он был жив. Без пальцев на правой руке. Лицо в шрамах.
Я сказала: вы меня вынесли из вагона. В сорок втором. Мне было пять.
Он долго смотрел. Потом сказал: в платьице в горошек?
Я заплакала. Платье было в горошек. Я этого сама не помнила. Мама потом подтвердила.
Он помнил каждого. Все двадцать лет.
