Мать отморозила руки за меня
Мне было четыре года, когда у меня начался круп. Дифтерийный. Январь сорок третьего. Деревня под Кировом. До больницы — двадцать два километра.
Отец был на фронте. Лошадей в колхозе не осталось — забрали в армию. Одна кобыла, и та хромая.
Я начал задыхаться ночью. Мама рассказывала: я сипел, как старый мех. Губы синие.
Фельдшерица посмотрела меня утром. Сказала маме: Мария, это дифтерия. Нужна сыворотка. Сыворотка в больнице. Если до вечера не будет — задохнётся.
***
Мама завернула меня в одеяло. Сверху — в тулуп. Посадила на санки. Привязала верёвкой.
На улице было минус тридцать семь. Мама потом всю жизнь помнила цифру. Говорила: тридцать семь. Как год, когда мы с твоим отцом поженились.
Она пошла.
***
Варежки у мамы были одни. Шерстяные. Она тянула санки за верёвку. Через час варежки промокли — от снега, от пота. Потом замёрзли. Стали как железные.
Мама сняла их. Положила мне под тулуп. Чтобы мне теплее. И тянула голыми руками.
Я ничего этого не помню. Я помню только небо. Белое. И как мама говорила: Геночка, дыши. Дыши, сыночек. Мы скоро.
Я дышал.
***
Она дошла за семь часов. Двадцать два километра.
В больнице доктор сразу взял меня. Сделал сыворотку. Потом — трубочку в горло. Я задышал.
А маму санитарка посадила в коридоре. И только тогда посмотрела на её руки.
Руки были белые. Как воск. Пальцы не гнулись.
***
Маме ампутировали четыре пальца. Два на правой, два на левой. Мизинцы и безымянные.
Она лежала в той же больнице. Через коридор. Когда мне стало лучше, меня приносили к ней. Я садился на кровать. Она обнимала меня забинтованными руками.
Я спрашивал: мам, тебе больно?
Она говорила: нет. Ты дышишь — мне не больно.
***
Папа вернулся в сорок пятом. Увидел мамины руки. Я помню — он заплакал. Первый раз при мне.
Мама сказала: не реви. Шесть пальцев осталось. Мне хватает. Ими доить можно.
Она и доила. На ферме. Двадцать лет. Шестью пальцами. Лучше всех в колхозе.
***
Я стал врачом. Педиатром. Инфекционистом. Сорок лет проработал в больнице в Кирове. Той самой.
Каждую зиму, когда привозили детей с крупом, я спрашивал родителей: как добирались?
Добирались на машинах, на скорой. Потом — вертолётом из дальних деревень.
Никто больше не шёл пешком двадцать два километра.
Но я всё равно спрашивал. Каждый раз.
Мама дожила до восьмидесяти шести. Последние годы я сам грел ей руки. В своих. Шесть пальцев. Каждый вечер.
Она говорила: Гена, хватит. Не замёрзну уже.
Я говорил: мам. Я сорок лет должен.
