Зовите меня тётей Зиной
Мне было шесть, когда умерла мама. Она умерла родами. Третьей. Зимой пятьдесят второго, в посёлке на Амуре. До больницы сорок километров, дорогу перемело. Соседки сидели у её кровати и плакали. Я стояла в углу и слушала, как мамин голос становится всё тише.
Нас осталось трое. Я, Верочка — ей было три, — и новорождённая Оленька.
Отец растерялся. Родни на Дальнем Востоке у нас не было — все на Западе. Соседки сказали ему: Иван, женись. Срочно. Пропадут девчонки.
Не прошло и двух недель, как отец привёл невесту.
***
Это была учительница из соседнего села. Красивая, в шляпке. Они пришли под вечер. Оба выпившие. Она держала отца под руку.
Отец сказал с порога: девчонки! Я вам мамку привёл!
В доме ещё пахло мамой. Мы ещё ходили в платьях, которые мама сшила.
Учительница оглядела нас. Сказала: будете звать меня мамой — останусь.
Верочка заревела. Я вышла вперёд. Сказала: не будем. Наша мама умерла. Вы чужая.
Учительница поджала губы. Сказала: какая разговорчивая. Ну, тогда я с вами не останусь.
И пошла к двери.
***
Отец было двинулся за ней. И на пороге остановился. Постоял. Опустил голову.
Потом повернулся. Подошёл к нам. Обнял обеих. И заплакал. В голос. Как маленький.
Мы заревели вместе с ним. И Оленька в люльке заплакала.
Я тогда первый и последний раз видела, как отец плачет.
***
Через две недели отец ушёл в тайгу. С бригадой леспромхоза. Другой работы не было. Оленьку отнёс к соседке, у которой был грудной. Нам оставил денег на еду. Соседка заходила раз в день — затопить печь, сварить картошку.
Мы сидели одни. Холодно. Голодно. Страшно. Верочка ночью плакала и звала маму. Я лежала рядом и не знала, что ей сказать.
Деревня видела. И деревня стала думать.
***
Бабы у колодца решили: нужна женщина. Не всякая. Такая, чтобы чужих взяла как своих.
У тётки Марфы, нашей соседки, была дальняя родственница. Зина. Под Хабаровском. Её муж бросил — детей у неё не было. Говорили, был ребёнок, да умер.
Тётка Марфа написала ей письмо. Зина приехала через месяц.
***
Я проснулась утром — а в доме шаги. Кто-то ходит. Тихо, как мама ходила. Гремит посудой. И пахнет блинами.
Мы с Верочкой подглядывали в щёлку. Маленькая худая женщина в платке мыла пол.
Она услышала. Сказала, не оборачиваясь: ну, идите уж, белянки. Поедим.
Мы вышли. Наелись блинов. Она нас искупала, всё перестирала и ушла к тётке Марфе. Сказала только: меня тётей Зиной зовите.
На следующий день пришла снова. И на следующий. Три недели. Каждое утро.
Она не улыбалась. Не обнимала. Была строгая. Только раз спросила: а какой он, отец ваш? Вдруг не примет меня.
Верочка сказала: хороший! Напьётся — и сразу спать!
Я под столом пнула её ногой.
***
Отец вернулся в конце марта. Вошёл — и остановился. Дома чисто. Тепло. Мы сытые, в чистых платьях.
Спросил: это кто тут хозяйничает?
Мы рассказали. Верочка сказала: она красивая. И блины печёт. И сказки знает.
Зина была некрасивая. Маленькая, блеклая, с тонкими губами. Но Верочке было три. Она видела по-другому.
Отец пошёл к тётке Марфе. Вернулся вечером — с Зиной. Зина стояла в дверях, будто боялась войти.
Отец сказал: ну что, девчонки. Эту мамкой звать будем?
И мы с Верочкой закричали в один голос: будем!
***
Зина забрала от соседки Оленьку. Для Оленьки она стала матерью по-настоящему — та другой не знала.
Верочка забыла маму быстро. Я — нет. Я помню маму всю жизнь.
Зина меня ни разу не обидела. Ни словом. Берегла как родную. А я всё дичилась. С десяти лет — интернат. После седьмого класса — техникум. Всё рвалась из дома.
Я стала акушеркой. Сорок лет в роддоме. Ни одна женщина у меня не умерла родами.
Зину мы похоронили в восемьдесят девятом. Я приехала. Стояла у гроба и впервые сказала вслух то, что надо было сказать сорок лет назад.
Сказала: мама.
